Камеристка Маргариты молча переводила взгляд с герцога на госпожу и обратно. Ей уже приходилось становиться свидетельницей таких стычек, и всякий раз она удивлялась тому, что брат и сестра ведут себя подобно любовникам. Ссорятся громко и отчаянно, ходят друг перед другом полураздетые, а потом непременно мирятся и долго и жадно целуются.
Вот и сейчас Генрих возвысил голос почти до визга:
— Распутница! Как ты смеешь издеваться надо мной?! Я старше тебя, я могу стать королем, и, значит, мне все разрешено! И я веду себя пристойнее, чем ты, во всяком случае, не расхаживаю по Лувру в обнимку с теми, с кем делю ложе!
Марго отвернулась и пробормотала еле слышно:
— Вот ведь сплетники! Ничего скрыть нельзя!
— Ага, — торжествовал Анжу, — так это правда? Ты действительно обнимала этого Шарена прямо в оконной нише?
— О господи, нет, конечно, — отозвалась Марго. — Мы прогуливались по галерее, и он рассказывал мне об одном латинском трактате… Мы заспорили… не сошлись в толковании стиха… и в пылу спора остановились возле окна. Вот и все.
— Но он же привлек тебя к себе!
— Ничего подобного! — защищалась принцесса. — Я пошатнулась, и он подхватил меня. А что, мы разве живем в Испании, где за прикосновение к монаршему телу полагается смертная казнь?
Генрих против воли улыбнулся, представив, скольких дворян лишилась бы в одночасье Франция, если бы такой закон был введен.
Марго, заметившая его улыбку, обрадовалась. История с Шареном ей была неприятна. Этот молодой человек нравился ей, но не более того. Очень глупо получилось, что именно из-за него, возможно, предстоит выслушать укоры матери или же короля.
Екатерина и Карл (сам, кстати, многому научивший сестру) и впрямь решительно не одобряли любовных приключений Маргариты, потому что опасались за ее реноме при европейских дворах.
— Учись скрывать движения сердца, — не раз говаривала ей мать, которая, сама будучи отменной лицемеркой, не могла понять, как это Марго искренне радуется при виде своего очередного воздыхателя. Поначалу, когда дочка была мала, Екатерина надеялась справиться с ее темпераментом с помощью различных травяных настоек — щавелевой или же барбарисовой. Но позже девушка попросту отказалась пить их… или же они перестали действовать.
…Генрих поворчал еще немного для виду, а потом, сменив тон, спросил:
— Марго, помнишь, как ты когда-то соглашалась примерить драгоценности, и парики, и платья, которые я приносил тебе?
— Помню, — кивнула девушка, — но ведь я тогда была совсем дитя. Теперь все изменилось…
Брат сразу опечалился.
— Я думал, тебе приятны эти воспоминания, — проговорил он негромко. — Я думал, ты не забыла мою Мари.
Мария Клевская была той единственной женщиной, которую любил Генрих. Но она умерла, и после ее смерти герцог твердо решил обратить свой взор в сторону мужчин. (Впрочем, он не всегда выполнял данное себе обещание — во всяком случае, при дворе ходили неясные слухи о его связи то с одной, то с другой дамой; никто, однако, не утверждал, что Анжу надолго дарил кому-нибудь свое сердце.)
— Я помню Мари, — ответила принцесса. — И мне нравилось, что ты примеряешь на меня уборы, которые потом преподносишь ей. Ты научил меня разбираться в драгоценных камнях, переливчатых тканях и пышных париках. Но я выросла, братец! — При этих словах принцесса заглянула в глаза Генриху и прикоснулась губами к его щеке. — Пожалуйста, не истязай меня замечаниями! Вы все так строги со мной и не желаете понять, что мне тоже хочется попробовать те плоды, которые давно уже срываешь ты и другие братья.
Генрих засмеялся.
— Смотри, как бы у тебя живот не разболелся, девочка моя! Разве мало ты перепробовала этих самых плодов? Может, хватит?
— У меня еще ни разу не было несварения! — заявила Шутница, и герцог нежно обнял ее со словами:
— Ну, что с тобою поделаешь, Марго? Ладно, поступай как знаешь.
Спасибо, братец, — присела в реверансе Маргарита и спросила не поднимаясь: — Не скажешь про Шарена королю? И матушке тоже?
— Не скажу, не скажу. — Генрих подхватил сестру и в свою очередь осведомился у нее: — Неужели ты не велишь переделать лиф вот у этого безобразия? — И он ткнул в сторону розового платья.
— Хорошо, — охотно согласилась Марго. — Белошвейки успеют, у них еще два дня есть. Вышивки тут и правда маловато…
Но не всегда ее беседы с братом заканчивались столь мирно. Однажды Генрих так рассердился на сестру, что прямо от нее направился к Карлу и выложил все (вернее — почти все), что знал о последних похождениях Марго.
— Оставь, Анжу, мне неинтересно, ей-богу! — Король потянулся было, закинув руки за голову, но тут же болезненно охнул. — Этот конь — настоящий дьявол. Слыхал, что вчера со мною приключилось?
— Весь Лувр гудит, точно растревоженный улей, — отозвался Генрих и спросил участливо: — Что болит? Только плечо?
— Ах, если бы! — Король взялся за серебряный свисток, что висел на цепочке у него на груди, и свистнул. Явился паж. Ловко преклонил у двери колено, вскочил, замер в ожидании.
