— Поймите же, — говорила Марго любовнику, который не соглашался так скоропалительно идти под венец, — Карл ревнует меня к вам! Я же рассказывала, что… — тут Маргарита помолчала, а потом медленно продолжила: — …что я многому научилась у него. И он до сих пор любит меня, ибо я выказала себя весьма прилежной ученицей.
— Но как же так? — изумился Генрих. — Ведь я, принцесса, был отнюдь не первым, кто посетил ваш лабиринт! Отчего же король пожелал убить именно меня?
Да оттого, — с досадой отвечала Марго, — что все мои прежние любовники не были и вполовину так дороги мне, как вы! Неужто вы думаете, что мне безразлична судьба нашей семьи? Неужто полагаете, что я не догадываюсь о тайных мыслях, которые владеют вами, когда вы обнимаете меня и шепчете всяческий милый вздор? Я знаю, вы хотите занять место Карла и стать королем, и я не должна была бы допускать такой близости между нами. Но что же делать, если мое естество требует вас и меня влечет к вам, как реку влечет к морю?!
Обиженный этими речами герцог откланялся — и очень скоро стал мужем хорошенькой Екатерины Клевской.
В 1572 году королева Екатерина написала Жанне д'Альбре, вдове короля Наварры Антуана Бурбонского и матери принца Генриха Наваррского, доброжелательное письмо.
«Приезжайте в Париж, — гласило это послание. — Нашим семьям нужно как можно теснее породниться, потому что иначе Франции угрожает гражданская война, а ни Вы, ни я этого не желаем. Я знаю, что Вам наговорили про меня много небылиц, но я надеюсь при личной встрече доказать Вам, что маленьких детей не ем и что дым у меня изо рта не идет».
Жанна, которую уже предупредили о желании венценосной флорентийки выдать принцессу Маргариту за Генриха, согласилась посетить Лувр. Она была неглупой женщиной и хорошей государыней, но отличалась крайней подозрительностью и ханжеством. Убежденная протестантка, Жанна опасалась за нравственность своего мальчика (которому уже, между прочим, сравнялось двадцать и который сызмальства питал пристрастие к женскому полу) и потому потребовала, чтобы Маргарита отреклась от католичества и перестала красить лицо и носить платья с декольте.
Если бы речь шла только с перемене веры, то Марго бы еще подумала, но необходимость отказаться от белил, притирок, румян, благовоний и глубоких вырезов привела ее в ужас.
— Матушка, — сказала она Екатерине, которая каждый вечер кратко излагала дочери, как продвигаются переговоры о замужестве, — я понимаю, что моя свадьба — дело решенное. И вы, и братец Карл доказали мне, что Наваррец непременно должен сделаться моим супругом. Но нельзя ли избавить меня от необходимости столь часто лицезреть эту неприятную особу? От королевы Жанны вечно пахнет каким-то прогорклым маслом, а ее сжатый рот наводит на мысль, что губ у нее нет вовсе.
— Я постараюсь что-нибудь придумать, девочка моя, — ласково ответила Екатерина. — Но пока тебе придется терпеть. А насчет платьев и прочего не волнуйся. Не думаю, что тебе надо будет проводить в Нераке (столице Наварры) слишком уж много времени.
Так оно и получилось. В июне того же, 1572, года королева Наварры Жанна внезапно занемогла. Она тогда все еще жила в Лувре, и Екатерина называла ее своей подругой. Как-то вечером, дня за два до того, как Жанне стало плохо, одна из придворных дам Екатерины принесла гугенотке пряно благоухавший самшитовый ларец.
— Ваше Величество, — сказала дама (ее имя поглотили века, но это неважно, потому что она ничего не знала и только выполняла приказание), — государыня посылает вам этот дар и велит передать, что не забыла разговора, который состоялся у вас третьего дня.
Жанна раскрыла ларец и увидела там пару длинных, выше локтя, перчаток из тончайшей кожи. Вспыхнув от удовольствия, она написала королеве Екатерине короткую записку, благодаря ее за подарок. Дело заключалось в том, что Жанна, женщина неизбалованная и суровая, пожив в Париже, не только укрепилась в собственной вере, но и решила все же кое-чему поучиться. Конечно, румяниться или белиться ей бы и в голову не пришло, а вот сделать свои руки более мягкими королеве хотелось. Она рассказала об этом пастору, который находился в ее свите, и тот рассердился.
— Это суетность, мадам! — воскликнул он. Королева нахмурилась, велела ему уйти и — поступила по-своему. В те времена перчатки еще не были непременной частью туалета знатной дамы, и потому королеве-гугенотке пришлось однажды услышать, как только что склонявшийся перед ней в поклоне молодой щеголеватый придворный, который целовал подол ее платья, несколько минут спустя прошептал своему приятелю: «Боже, ну у нее и руки! Красные, в цыпках, как у крестьянки!» Жанне отчего-то сделалось неловко, и при первом же удобном случае она невзначай спросила у Екатерины, как нужно поступить с руками, чтобы они стали такими же мягкими и белыми, как у Ее Величества. И вот этот ларец…
