Маргарита же с удовольствием глядела в глаза Ла Моля и вслушивалась в его мелодичный голос, произносивший ее имя. Конечно же, ей нравился этот темноволосый стройный юноша, всегда изящно одетый, всегда тщательно завитой и благоухавший не чесноком, как ее муж, и не потом, как добрая половина придворных (ибо вода многими в те времена почиталась вредной для здоровья), но ароматическими маслами. И разговор он умел непринужденный поддерживать, и древние языки знал — правда, хуже, чем Маргарита, и танцевал замечательно. И теперь Марго с удивлением спрашивала себя, как же так получилось, что она с легкостью уступила подобного красавца своей подруге, хотя и замечала, что он бросает пламенные взоры именно на нее, на королеву Наваррскую?
…Скоро уже весь Лувр знал, что у Маргариты — новый любовник, и бедняжка Анриетта со вздохом поздравила молодую королеву с таким ценным приобретением. Беззастенчиво выяснив у герцогини кое-какие интимные привычки и предпочтения Ла Моля, Марго усмехнулась:
— Анриетта, милая, извини, но угрызения совести меня не мучат. Вчера около твоих носилок опять гарцевал этот рыжий великан-пьемонтец — или мне показалось?
— Да, — поколебавшись, призналась госпожа де Невер. — И его рассказы о том, как он побивал в Варфоломеевскую ночь гугенотов, так занимательны, что я, пожалуй, попрошу его повторить их у меня в спальне.
— Его зовут Коконнас, верно? Граф часто упоминает это имя.
Они с Ла Молем закадычные друзья. Вот только одеваться предпочитают совершенно по-разному. И я никак не могу втолковать моему влюбленному пьемонтцу, что к рыжим волосам не идет синяя шляпа. Представь, нынче утром я говорю ему…
И подруги принялись болтать — по обыкновению мило и оживленно.
Две парочки долго бы, наверное, наслаждались любовью, если бы им не помешала политика. Генрих Наваррский решил, что в заговор, направленный против французского короля, надо вовлечь Маргариту.
— Мы же все-таки муж и жена, — отвечал он на все увещевания Тюрена, своего друга и единомышленника, — а значит, должны быть рядом и в беде, и в радости. Пускай королева тоже оставит Лувр и станет жить в моем пиренейском замке. Надо же ей в конце концов увидеть свою страну!
На самом деле хитрый Беарнец (так часто именовали Генриха, ибо родовой его замок располагался в провинции Беарн) надеялся, что Марго в случае неудачи задуманного предприятия сможет смягчить своими красноречивыми письмами мать и брата Карла и убедить их быть снисходительными к нему, сбежавшему из Парижа мятежному принцу.
Итак, он рассказал Маргарите, что намерен ускользнуть из французской столицы, добраться до Наварры, собрать войска и двинуться на Париж. Король Карл так немощен, что не может долее управлять страной; его место занимает Франциск, который не станет препятствовать планам Генриха мирно жить в Наварре и управлять своим маленьким государством.
Марго, отлично знавшая честолюбивый нрав супруга, разумеется, не поверила, что идеал всей его жизни — сделаться сельским государем, однако же мысль о том, что любимый братец Франсуа сменит на престоле нелюбимого братца Шарля, пришлась ей по вкусу. Когда же она узнала, что Алансон уже успел посвятить в тайну и де Ла Моля, и Коконнаса, ее решимость бежать из Парижа лишь окрепла. (Маргарита всегда была авантюристкой. Ее жажда приключений принимала иногда вид мании. Однажды, к примеру, она чуть не сожгла весь Лувр, бросив в огонь камина веревку, по которой только что спустился из окна ее очередной возлюбленный. Никто бы, конечно, и внимания не обратил на эту злополучную веревку, а вот внезапно поваливший из комнаты наваррской королевы черный дым заставил собраться у ее дверей едва ли не всех обитателей дворца.)
В апреле 1574 года Карлу IX стало хуже. Он страдал гемофилией, и у него началось кровотечение. Заговорщики должны были поторопиться, потому что королева-мать могла со дня на день отправить гонца в далекую загадочную Польшу, дабы призвать в Париж Генриха, который должен был наследовать Карлу.
— Итак, до встречи завтра на охоте, господа! — напутствовал Генрих Наваррский де Ла Моля и Коконнаса. Молодые люди имели приказ со свежими лошадьми в поводу ждать Беарнца и Маргариту в Венсенском лесу. Но замысел не удался… потому что трусам нельзя становиться заговорщиками.
Трусом выказал себя Франциск, герцог Алансонский. Поскольку его матушка была женщиной проницательной, она без труда заметила, как изменилось с некоторых пор поведение Франсуа. Он стал еще более развязным, постоянно отпускал какие-то неясные намеки касательно своего великого будущего и то и дело принимался беседовать с Беарнцем, коего прежде почти не удостаивал вниманием, ибо полагал неуклюжим провинциальным увальнем.
Как раз накануне задуманного бегства Екатерина призвала к себе Франсуа и без обиняков спросила:
