…Но среди фаворитов принца был некто Бонифаций де Ла Моль, который, хотя и пользовался славой храбреца и дуэлянта, тем не менее никогда не опускался до того, чтобы убивать из-за угла, да потом еще и не гнушаться грабить свою жертву.
— Скажите, граф, — спросил как-то Франциск своего любимца, — отчего вы не участвовали вчера в нашем ночном приключении?
— Монсеньор говорит о стычке на улице Старой Голубятни? — уточнил де Ла Моль. — Три мертвеца… кажется, в рубахах и… — тут он едва заметно поморщился, — даже без сапог?
— Они пролежали там всю ночь, — засмеялся Франсуа. — Париж — такой беспокойный город. Воры, нищие бродяги, наконец, просто бедняки, коим нечем прикрыть наготу. Мало ли кто мог обобрать этих мерзавцев, которые, между прочим, были одеты весьма богато. А у одного я заметил кинжал — так ему просто цены нет.
— Всему есть цена, ваше высочество, — учтиво возразил граф. — И нынче утром я слышал, как Гитри упомянул о своем знакомстве с неким скупщиком — мол, полезный человек, всегда платит, не торгуясь… А Гитри был вчера с вами?
— Был, — нахмурился Алансон. — И весьма храбро защищал своего господина, когда мы подверглись нападению негодяев. Там не хватало только вас, граф!
— Простите, монсеньор, — поклонился Ла Моль, — но, если я правильно понял, ваше высочество окружало не менее пятнадцати человек. Что бы значила еще одна шпага? Вряд ли я смог бы сделать больше, чем сделал Гитри. А в Париже действительно беспокойно. Подумать только: трое негодяев напали на шестнадцать вооруженных дворян! И на что они только рассчитывали? Разве что на внезапность…
Принц нахмурился и смерил собеседника гневным взглядом, однако де Ла Моль слишком хорошо изучил нрав Франциска, чтобы испугаться. Высказав — почти откровенно — свое отношение к тому, что творили люди Алансона, он сам (презрев все требования этикета) сменил направление разговора, ибо знал, как смягчить Франциска.
Граф намекнул на свое вчерашнее приключение, а поскольку оно начиналось еще на глазах принца, на мессе, где присутствовала некая дама, то его высочество крайне заинтересовался рассказом и о проступке де Ла Моля больше не поминал.
Де Ла Моль был одним из тех, кого несколько веков спустя станут именовать «дамскими угодниками». О его романах по Лувру… да что там по Лувру — по всему Парижу! — ходили совершенно изумительные легенды. Говорили, будто любовниц он иногда меняет несколько раз в день, будто в постели он неутомим и будто после каждого уединения с дамой он непременно спешит в церковь, чтобы замолить очередной грех. Король Карл его просто не выносил. Он называл Бонифация святошей и ждал, когда же наконец красавца-графа настигнет месть какого-нибудь обманутого супруга.
Впрочем, дело было, конечно же, не столько в графе, сколько в его господине. Старший и младший братья всегда недолюбливали друг друга. Карл не мог не догадываться о том, что Франциск с детства мечтает о троне — а значит, желает ему, здравствующему королю — смерти, а Алан-сон, действительно вынашивая планы пленения, а то и убийства Карла, не забывал, что первые уроки любви их сестренке Марго преподал именно король. Да-да, у Франсуа бывали прямо-таки настоящие припадки ревности. Он отчаянно ревновал Маргариту — хотя не всегда и не ко всем. Например, Генрих Наваррский не вызывал у него слишком уж сильной неприязни, а вот Карл IX, который давно уже любил сестру сугубо платонической любовью, заслужил ненависть принца. Позже, когда королем сделался Генрих Валуа, Маргарита не раз просила у Франсуа помощи против него — и младший братец всегда спешил к сестре… и они находили утешение в объятиях друг друга. Франсуа даже пренебрегал грозившей ему опасностью (ведь заговоры против Генриха он составлял с ничуть не меньшим усердием, чем против покойного Карла) — так ему не терпелось выручить из беды свою возлюбленную… сестру. Умер Франциск от туберкулеза, так и не изведав тяжести венца, и уверяли, будто, когда он уже был болен, Марго, не боясь заразиться, неоднократно навещала его на ложе.
Но вернемся, однако, к де Ла Молю. У этого красавца довольно долго длился роман с Анриеттой Клевской, герцогиней Неверской, которая была лучшей подругой королевы Наваррской. Король Карл решил однажды собственноручно расправиться с графом, до смерти ему надоевшим и к тому же нагло похищавшим на глазах у своего повелителя сердца признанных придворных красавиц. Он обратился за помощью к Гизу (всегдашняя ненависть к Лотарингцу была на время забыта) и к еще нескольким своим приближенным. Решено было подстеречь Ла Моля в коридоре Лувра (ох уж эти дворцовые переходы! сколько они повидали убийств!) и заколоть его.
Однако же королю не повезло точно так же, как не повезло когда-то подосланному им ангулемцу, который намеревался умертвить Гиза. Генрих Гиз, поразмыслив, решился выдать королевскую тайну. Он очень неплохо относился к своей родственнице Анриетте и вовсе не желал лишать молодую женщину удовольствия привечать кого ей заблагорассудится.
Гиз явился к своей прежней любовнице Маргарите Наваррской и без обиняков сказал:
