— Мы, Кенигсмарки, — говорил он медленно, глядя в огонь, — много славы принесли Швеции, хотя и сражались за нее в чужих краях, а то и под чужими штандартами. Мы никогда врагам спину не показывали, ядрам не кланялись, шпагу в крови омочить не боялись. За то любили нас и награждали разноплеменные государи, а трусы и придворные льстецы ненавидели и всякие каверзы подстроить норовили. Вот, помню…
— Дядюшка, ну же, дядюшка! — перебила его вдруг, капризно надув губки, хорошенькая одиннадцатилетняя Аврора. — Вы в прошлый раз обмолвились, что наши предки не только смелостью прославились, но и красотой. Мне об этом послушать интересно. Пожалуйста, расскажите!
Мальчики — Карл-Иоанн и Кристоф-Филипп — возмущенно переглянулись. «Девчонка! — говорили их глаза. — Ну, что с нее взять?!»
Оттон-Вильгельм растерянно поправил шелковистый, в крупных локонах, рыжий парик (он надел его нынче по необходимости, повинуясь моде, но накладные волосы мешали, жарко грели спину, доходя почти до поясницы). Старый Кенигсмарк любил воевать, и победы он одерживал не только на поле брани, но и в альковах, однако же вольготнее всего ему было на коне во главе армии — и уж там-то он обходился без парика.
— Какой у вас парик замечательный, — сказала серьезно Аврора. — Я знаю, это самый модный цвет. Называется «незабвенный закат».
Дядюшка удивленно посмотрел на племянницу и улыбнулся. Хороша, ах, как хороша! Темноволосая, темноглазая… худенькая, правда, но ведь совсем еще дитя.
— Ты, девочка моя, про красоту меня спрашиваешь, — сказал Оттон-Вильгельм, — а чего тут спрашивать, если тебе… да и братьям твоим… стоит только к зеркалу подойти. Все мы, Кенигсмарки, такие, что и нас любят, и мы любить умеем… — И смешался, закашлялся, заметив, с каким вниманием слушают его племянники — даже рты пооткрывали. Ну, об амурных подвигах он им повествовать не намерен. Без него охотники найдутся объяснить детям, что к чему.
И храбрец кинул своим маленьким слушателям по апельсину.
— Дядюшка, а как вы в турецкую крепость из пушки-то выстрелили! Мы с Карлом все спорим — одного ядра для победы хватило, или пушку несколько раз заряжали? — расправляясь с подарком, спросил Кристоф-Филипп.
— Ну уж и одного! — рассмеялся дядя. — Нет, дорогие мои, там дело вот как было. Служил я тогда венецианскому дожу…
И он пустился в подробное описание того памятного боя. Мальчики внимали ему, затаив дыхание, а Аврора скучающе глядела на пламя и размышляла, пойдет ли ей платье такого вот огненного модного цвета.
Прошло пятнадцать лет. XVII век подходил к концу. В 1690 году Оттон-Вильгельм умер от чумы. Перед смертью он впал в забытье и все повторял, и повторял пересохшими губами:
— Не сдамся, не сдамся! Ступай прочь! Я Кенигсмарк, я тебя не боюсь…
…Аврора узнала о кончине дядюшки, вернувшись домой с очередного бала. Она горько расплакалась и проплакала бы, пожалуй, всю ночь напролет, если бы не камеристка, которая осмелилась напомнить госпоже о том, что Назавтра ей предстоит обедать у государя. Пришлось успокоиться и утереть слезы со словами:
— Сделай-ка мне травяные компрессы на глаза. Не дай бог покраснеют.
Девушка расцвела и превратилась в истинную красавицу. Она не испытывала недостатка в поклонниках, и самым именитым из них был, без сомнения, Август II, король польский и курфюрст саксонский. Первейший кавалер Европы — красивый, любезный, смелый, неутомимый в страстях и развлечениях — влюбился в Аврору сразу и надолго. Но мадемуазель де Кенигсмарк лишь после многодневных колебаний подарила свое сердце этому венценосному обольстителю.
— Говорят, — смеялась красавица, — что у вас, Ваше Величество, детей столько, сколько дней в году.
— Кто говорит? — прикидывался изумленным король. — Кому понадобилось пересчитывать моих отпрысков?
— При всех европейских дворах сплетничают о ваших фаворитках! — решительно отвечала Аврора, перестав смеяться и пристально глядя на великолепного гиганта.
— А что если нам, — предложил ничуть не смущенный король, — сделать тот год, о котором вы говорили, високосным? Давайте прибавим ему один день.
…Ребенок, который родился у Авроры и Августа, принес славу Франции. Его звали Морис Саксонский; в 1745 году он одержал под Фонтенуа блестящую победу над англо-голландскими войсками и стал маршалом.
Старший из двух братьев, Карл-Иоанн, отличался любовью к авантюрам. Уже в восемнадцать лет он, воюя на Средиземном море, самостоятельно захватил турецкую галеру. Его за это щедро наградили — сделали мальтийским рыцарем, хотя Карл-Иоанн был не католиком, а протестантом.
А какие замечательные, какие захватывающие истории про него рассказывали! Например, о его верном паже, который повсюду следовал за своим господином и часто ночевал с ним в одной кровати — якобы потому, что бесстрашный Кенигсмарк боялся крыс, а паж — нет.
— Они шуршат, и пищат, и норовят взобраться на постель, — с притворным ужасом повествовал как-то Карл-Иоанн приятелям. — А однажды мерзкая серая тварь свалилась на меня с балдахина.
— Ну а мальчик-то вам зачем? — спросили у него. — Отпугивать крыс, что ли?
