Она буквально преследовала его, требуя подтверждения любви к себе в самых неожиданных местах: в открытом экипаже, на кушетке в салоне, когда в соседней комнате многочисленные гости играли в «фараон», и даже на садовой скамье. Однажды любовников застали врасплох. Платен, небрежно прикрыв рукой смятые на груди кружева, прикинулась лишившейся чувств, а Кенигсмарк спокойным голосом попросил кого-нибудь из неожиданно вошедших в гостиную дам принести воды.
— Госпоже графине внезапно стало дурно, — объяснил он с непроницаемым лицом, — и я попытался облегчить ее страдания.
— Надеюсь, милостивый государь, вам это удалось, — заметила бранденбургская курфюрстина и поспешила сообщить пикантную новость всем своим приятелям и приятельницам — а в них у этой дамы числилось едва ли не пол-Европы.
К сожалению, отношения Кенигсмарка и графини Платен давно уже не были тайной и для кронпринцессы. Несчастная молча страдала и хирела на глазах. Еще бы! Ведь по ее самолюбию нанесли страшнейший удар! Она научилась уже прощать Филиппа, который ни словом, ни взглядом не напомнил ей об их прошлых встречах, — но то, что ей предпочли эту мерзкую Платен, заставляло Софию морщиться от отвращения и обиды.
Когда принцесса опять, в который уже раз, встала из-за стола, не прикоснувшись к еде, верная фрейлина, Элеонора Кнесебек, спросила робко:
— Ваше высочество, что с вами творится? Я вижу, что вы решили уморить себя голодом, но никак не возьму в толк, зачем.
И София-Доротея, давно уже мечтавшая облегчить перед кем-нибудь свою исстрадавшуюся душу, рассказала все — и о том, как хорошо когда-то было им с Кенигсмарком в Брауншвейге, и о том, как мечтала она о его приезде, и, наконец, о том, что глубоко оскорблена его поведением — легкомысленный Филипп и не глядит в ее сторону, он стал любовником этой отвратительной старухи Платен!
И исхудавшая бледная София горько разрыдалась.
Слава богу, фрейлина была особой деловитой и здравомыслящей. Она не стала плакать вместе со своей госпожой, не стала утверждать, что «мужчины все такие», а сказала рассудительно:
— Откуда вы взяли, что господин Кенигсмарк забыл вас? Разве вы хотя бы раз взглянули ему прямо в глаза? Ведь он имеет счастье лицезреть вас разве что в профиль — и с очами, опущенными долу. А вдруг господин Полковник полагает, что вы любите своего супруга?
— Я? Георга-Людвига?! — изумилась принцесса.
— Ну да. Уверяю вас: на людях вы держитесь безукоризненно, и только я догадываюсь о вашем истинном отношении к принцу…
— А как же Платен? — всхлипнула София-Доротея. — Я точно знаю, что он проводит у нее ночи… Ведь мой свекор уже стар и часто засыпает один, потому что утомляется за день, — добавила она простодушно.
— Таких, как Платен, любить нельзя! — заверила фрейлина. — Таких, как она, используют ради корыстных целей, а потом безжалостно бросают.
— Правда? — с надеждой подняла заплаканные глаза София-Доротея.
— Правда, — кивнула фрейлейн Кнесебек и предложила: — Может быть, вы напишете ему записку и расскажете там о своих чувствах?
Принцесса не колебалась ни минуты. Она села за небольшой столик на позолоченных искривленных ножках и набросала несколько строк:
«…Я люблю вас безмерно и с нежностью, на какую способна я одна. Такой любви вы еще никогда не знали, я же страдаю так, как никто еще не страдал…»
Как только Кристоф — Филипп Кенигсмарк получил это послание, он мгновенно превратился в того же робкого влюбленного мальчишку, каким был когда-то в Брауншвейге. Он еще раз перечитал приписку: «Приходите, если вы не до конца забыли прошлое». Прижался к благоухавшему мускусом листку губами, сунул его в карман и зашагал следом за фрейлиной по длинным и пустынным в вечерние часы галереям дворца. О том, что нынче ночью его ожидает пылкая графиня, Кенигсмарк даже не вспомнил…
Фрейлейн Кнесебек старательно помогала влюбленным. Именно ей принадлежала заслуга обнаружения всеми забытой потайной лестницы, что вела прямо в покои кронпринцессы, и, конечно, именно фрейлина служила почтальоном и передавала трогательные искренние послания молодых людей.
«Вы околдовали меня, — писала София-Доротея. — Я — влюбленнейшая из всех женщин на свете. Я призываю вас к себе и днем, и ночью… Можете быть уверены, что меня не отвратят от вас наихудшие несчастья. Слишком прочны и сладостны узы, притягивающие меня к вам, чтобы я посмела их разорвать; каждое мгновение моего существования озарено любовью к вам, и я готова подарить вам тысячи доказательств моей нежности, невзирая на все препятствия…»
И еще:
«Если вы и впрямь думаете, что боязнь выдать себя и повредить своей репутации помешает нашим встречам, то это для меня жестокое оскорбление. Уже давно я принесла себя в жертву любви к вам, и любовь вселяет в меня такую отвагу, что мне стоит огромных усилий не броситься вам на шею там, где я вас застаю. Мне ни до чего нет дела, лишь бы жила наша любовь. Познав ваши волшебные ласки, я могла бы смело махнуть рукой на весь свет…»
