7.
Когда он перечислил все семь пунктов, то заметил, что вместо троллей впереди замаячили фигуры реальных людей, освещённых мигающим светом керосиновых ламп, и стал доноситься запах копчёной рыбы. Наверно, рыбаки – подумал профессор – только зачем они спрятались в пещеру, когда снаружи так тепло? Хотя рыбацкой лодки никакой поблизости он не заметил.
– Вероятно, коптят селёдку. А судя по резкому и пряному запаху, к тому же ещё и браконьеры. – Это воришки, чтобы сбить со следа собак, ещё в старые времена научились придавать рыбе такой резкий запах, чтобы, подбрасывая её, не дать возможности выследить себя. Но именно такая пряная рыба как раз-то и нравилась не только норвежцам, но и англичанам и за появление в процессе копчения красного цвета, они прозвали её «красная селёдка», что иносказательно означало «ложный след».
Но он их, совершенно не прилагая к этому усилий, можно сказать, выследил и сейчас разоблачит по всей строгости закона. Кто такие, от кого прячутся, и всё такое прочее? Хотя, с другой стороны, не это сейчас главное для него. Если он не может самостоятельно возвратиться в свою испытательную лабораторию, то хотя бы посторонние люди должны вернуть его в то место, к которому он, если так можно выразиться, «потерял след».
«Рыбаков» оказалось пятеро. Они молча посмотрели на профессора после того, как он с ними поздоровался, ничего не ответили, и продолжали так же молча есть свою рыбу. Рыбаки так себя не ведут, – подумал профессор – да и одежда на них какая-то несуразная. Такое впечатление, что одевались они где-то не здесь, не в Норвегии, и подбирали себе наряд исходя из того, что им было кем-то предложено. И причём здесь этот стоящий первым слева моряк в военно-морской форме, почему-то с красной звёздочкой на бескозырке? Прямо ряженые какие-то.
Если б не загадочность ситуации, то можно было бы подумать, что он находится где-нибудь в Кристиансаде, городке, где один раз в году проводится «Kultur Кarneval», большой народный праздник, на котором звучит музыка, исполняются танцы и клоунские репризы веселят зрителей, съехавшихся сюда из разных уголков страны. Правда, там всё происходит на площади, а не в пещере. Да и жизнерадостность атмосферы не идёт ни в какое сравнение с тем, что царит здесь. Впрочем, про такую атмосферу говорят, что она, скорее, гнетёт, чем царит. Поэтому при ближайшем рассмотрении этих людей у профессора рождается ассоциация, скорее, напоминающая нечто другое: Skrekkens hus – «Дом ужаса», да, именно он, а ныне музей восковых фигур в том же Кристиансаде, в котором в годы войны находилась штаб-квартира гестапо в Южной Норвегии. Такие же восковые фигуры арестованных, такая же помятая и рваная одежда на них, только замерли они не в статичной позе, а совершают неторопливые движения, связанные с потреблением пищи.
Когда рыба была доедена, один из них полез куда-то в котомку, достал что-то из неё и протянул профессору. Это оказалась фотография, на которой были запечатлены все пятеро присутствующих. Да, семейным портретом её не назовёшь и где она сделана, тоже непонятно. Лица, вроде скандинавские, а вот одежда…
Тот, который её протянул, неспешно сказал:
– Ну вот, теперь, когда мы вас дождались, можете сличить нас и себя на этой фотографии. По заданию, полученному сегодня из Мурманска, вы включаетесь во вторую диверсионную группу и, таким образом, в этом районе теперь будут действовать две наших тройки. А пока подсаживайтесь к столу, рыба ещё не остыла.
Ничего не понимающий профессор уставился глазами в фотографию, на которой кроме этих пятерых, никого больше запечатлено не было.
– Во-первых, объясните мне, где я нахожусь? И, во-вторых, здесь, на этой фотографии я вижу только вас пятерых – произнёс он.
– Ну, как же нас пятерых? А себя третьим крайним во втором ряду вы что, не видите? – спросил старший.
Никакого третьего крайнего во втором ряду профессор так и не обнаружил.
