Ноша полностью

– Но в книжке рождественских песен, – сказал Митя, – написано treu, и мне так нравится больше.

Я заглянул в книжку. Действительно. То есть получается:

– О ель, о ель,

Как верны (тебе) твои листья.

– Но, – сказал Митя, – у ёлки не листья, а иголки, и надо петь Nadeln или Stachel[32].

– Ну только не Stachel, – сказал я.

– Почему? – спросил он. – Stachel – это же тоже иголки.

– У ежа – да, но не у ёлки.

Митя подумал и согласился, что он будет петь Nadeln.

– Но надо петь Blätter, – сказал я.

– Почему?

– Потому, – вмешалась Людмила, – что из песни слов не выкинешь.

Этот аргумент показался Мите убедительным. С одним условием:

– А, понимаю. Все листья падают осенью, а листья-иголочки нет, они остаются на ёлке, потому что они ей верные. Как верный друг. Поэтому я и пою treu, а не grün.

Убедил!

Я с небывалой гордостью подумал: Митя чувствует слово. Возможно, пойдёт, как говорится, по нашим стопам? Не сын, так внук?

Сын – спец по технической части, электронщик.

Он у нас долго учился. В Берлине не захотел, в Магдебург уехал. Мы к нему наезжали. Если точнее, это Людмила на него наезжала. Его друг диплом защищал, Людмила радовалась, поздравляла, а сын в сторонке стоял.

– Антон? – удивилась она.

Он что-то буркнул, она начала дальше выспрашивать, он ощетинился, она, естественно, не отступала, он сдался и всё выложил. Запустил учёбу, зачёты и госэкзамены не сдал, ещё год ему нужен, чтобы диплом получить. Или два…

– Понятно, – сказала она. – Здесь это так – контроля никакого, как в наших вузах, за студентами нет, учись не хочу, хоть лет десять живи «вечным студентом».

– И что? – спросил он.

– А то, – сказала она и вынудила сына составить план, распорядок, график, чтобы со всеми «хвостами» в самое короткое время разделаться.

Я бы так не смог. Я бы всё пустил на самотёк. Он – взрослый парень, сам во всём разберётся. Но Людмила – русская мать, готова сынка за ручку по жизни вести. Сынок воспротивился:

– Почему я всегда, всегда должен тебе подчиняться? Почему ты всё, всё решаешь за меня?

Она отрезала:

– Не всё. Этот институт ты сам выбрал. Четыре года учился. Получишь диплом и делай что хочешь.

У Антона иногда бывает такое лицо… что лучше не смотреть.

Поздней ночью мать и сын всё же договорились.

Я был тогда на стороне сына. Я его молча поддерживал. Я абсолютно против всякого принуждения.

И, кстати, это я настоял, чтобы мы перевели на его счёт пару тысяч, чтобы он не чувствовал себя, хотя бы в материальном плане, зависимым от нас.

Должен сказать, что сын все договорённости выполнил. Защитился, начал работать в Потсдаме. И я там работал, но мы всё реже пересекались. Как-то раз я ему позвонил, он буркнул что-то вроде: ты меня везде достанешь!

Я отключился. В смысле, телефон выключил. Через неделю, другую он позвонил, спросил, почему мы ему не звоним и как дела, как мама и Астрид? Я рассказал, и слово за слово выяснилось, что он сидит на мели.

Прав один мой коллега, он армянин: «Если дети не звонят, значит, у них всё хорошо. А как проблемы, они объявляются».

Сын на это сказал, что ему вовсе не хочется у меня денег просить, он обойдётся. Я сказал, что и мне не хочется их давать, потому что он заявит, как однажды уже заявил, что мы от него откупаемся.

Поговорили мы с ним в таком духе часа два, с перерывами, и обнаружилось, он взял кредит. На много тысяч. Я своим ушам не поверил. Он пожаловался, что вот, зарплата у него аховая, ни на что не хватает, я съязвил: «Ты же один, семеро по лавкам у тебя не сидят, да и старики-родители тоже как-то без тебя управляются».

Он хмыкнул: «Когда я неделю сейчас у стариков своей подружки провёл, я просто мечтал, чтобы мне скорей стукнуло 67, и я вышел на пенсию, чтобы дом, сад и собачка были в наличии, чтобы всё, всё, работа, безденежье было уже позади». Я спросил, а почему у него язык заплетается, он сказал, что коли выпьешь на голодный желудок три бокала вина, так и… но не станет же он отказываться, если его угощают. Я спросил, есть ли у него хоть пара монет, чтобы до нас доехать? Да, сказал, есть, но не сегодня, а лучше завтра, и не он приедет, а я к нему.

Я приехал. Поглядел на комнату, которую он снимал у родителей подружки. У неё имя такое интересное было: Хедвиг. (Означает предрасположенность к жизни подвижницы. Способна на жертву, даже не ради какой-то высокой цели, а просто потому, что «может себе это позволить». Отдать любимую игрушку. Отказаться от личного счастья ради счастья другого).

– Ну что, – сказал я, – давай Авгиевы конюшни разгребать. Начнём с тех тысяч, которые мы с матерью перевели на твой счёт.

– Ты теперь всю жизнь будешь про них вспоминать?

– Не увиливай от ответа.

– Хм. Растренькал.

– Ты говоришь без капли сожаления. Но это не какое-то там наследство от богатой тётки из Америки, это заработанные нами…

– Аппарат купил, за копии заплатил, за еду на всех, это нормально, за три четверти года такую сумму потратить.

– За четыре месяца.

– За четыре? Хм.

– Ты не признаешь своих ошибок?

– Нет. Неохотно. Что мне теперь, всю жизнь…