Наконец-то появился пресс-секретарь и зачитал по бумажке, что соглашение достигнуто, результаты будут известны через два дня, после телефонных переговоров, в нормандском формате. Я, блин, чуть не расплакалась.
– Новогодняя речь, – просвещал меня Аксель, цитируя миссис Хилл, – была посланием русскому народу, прежде всего русской элите. Путин говорил тогда о «русской идее», на основе которой он хотел строить своё правление. В его представлении «Мать Россия» больше, чем каждый отдельный человек. Индивидуум служит Отечеству, оно играет сверх-роль. В России это поняли. На Западе, к сожалению, нет.
– Что весьма странно, – заметила я. – Американцы тоже служат Отечеству, играющему сверх-роль.
– А! Ну да. У вас во всём американцы виноваты.
Я промолчала.
Он подъел:
– У вас индивидуум ничего не значит.
– Индивидуализм, – парировала я, – это самомнение. (Которого у Акселя, кстати, хоть отбавляй). Это фантазия. Иллюзия. Ведь наблюдаемая тенденция такова: вместо уникальности индивидуума – заурядность.
Аксель задумался:
– Повтори. Не понял.
– Не мои слова. Мой любимый писатель Мишель Уэльбек сказал.
Ну, раз Уэльбек сказал… Аксель замолк.
Но ненадолго.
– Путин страстный историк, много читает. Интересуется Петром Столыпиным, который хотел провести великую реформу, чтобы спасти русскую империю. От этой империи Путин проводит прямую линию через СССР в сегодняшнюю Россию. – Аксель поглядел на меня. – В
Если он донимал меня миссис Хилл, чтобы со мной поругаться, я не оправдаю его ожиданий. Мы по разные стороны баррикад, и неизвестно, кто первым выбросит белый флаг.
Ему – неизвестно, а я знала, что не выброшу.
Господи, думала, хоть бы встреча в Минске не сорвалась!
И одиннадцатого февраля она состоялась.
Первым прилетел Оланд, его встречали на красной дорожке хлебом-солью. Потом прилетела Меркель и ждала в своём самолете Оланда, он поднялся по трапу к ней, она его, как дорогого друга, приветствовала, обняла, поцеловала. Ей тоже предложили хлеб-соль, она сначала хотела взять поднос (не дали, ха-ха), отломила кусок, пригласила гостеприимно и Оланда к краюхе.
Во дворце их встречал Лукашенко, вручил ей букет цветов, очень сердечно о чём-то с ней поговорил.
Они перешли в зал для «узкой встречи», президенты не присаживались, пока женщина не села, а она пошла к Лукашенко, о чём-то его попросила – по-русски.
Встреча началась.
Много часов мы ждали хоть какой-то информации. Спать я, конечно, не могла.
Когда Порошенко вышел из зала, я с ужасом подумала, всё. Но он вернулся через несколько минут.
Они перешли в другой зал, для «расширенной» встречи – с дипломатами, представителями, на пол-минутки запустили журналистов. Порошенко направился к Меркель и с натянутой улыбкой демонстрировал свою «добрую волю», хотя перед тем, как отправиться в Минск, такого наговорил своим приспешникам… про нэдэлимую Украину.
И снова потянулись часы ожидания. Лавров будто бы сказал кому-то из журналистов, что всё «лучше, чем супер».
Наступило затишье – они отправились на ужин.
И снова – вчетвером, снова – в расширенном составе, снова – в узком… В три ночи я заснула.
В шесть утра (берлинского времени) вскочила – встреча продолжалась.
В восемь – продолжалась.
И вот наконец, после шестнадцатичасового марафона к журналистам вышел Путин:
– Вы что делали? Мы-то работали. Да, ночь была не… Но ДОБРОЕ утро.
Гора с плеч свалилась.
Прекращение огня с 00.00 часов 15 февраля. Слава тебе, Господи.
Я тогда тоже следил за событиями. К Меркель проникся. Медлительный человек Меркель использовала средства, которых раньше избегала. Она проявила инициативу и, что ей совсем несвойственно, взялась за миссию с неизвестным исходом.
И стиль её политики резко изменился. Никогда мы её такой не видели, такой эмоционально ангажированной, как в те дни. В Минске многое было поставлено на кон. Велось обсуждение по демаркационной линии, по локальным выборам, но главные усилия были сосредоточены на том, чтобы остановить кровопролитие на Востоке Украины. По сути решались глобальные вопросы. Речь шла о России и Европе, о том, удастся ли избежать длительной конфронтации с Россией Путина. О том, как обходиться с агрессором: можно ли идти с Путиным на уступки? Где границы компромисса?
Что может дипломатия?
И, если уж на то пошло, решался вопрос об эмансипации Европы, о том, в состоянии ли Европа сама, без помощи Вашингтона, решить свои конфликты?
Германия (в лице Меркель) осознала свою ответственность перед Европой и всем миром.
Украинский кризис изменил немецкую политику, и он изменил Меркель.
Иногда ничего уже больше не помогает – только ожидание лучшего будущего, если не сказать, чуда, как со Стеной. Кто мог в такое поверить.
Меркель попыталась что-то сделать. Уже это считается. Она хотела предотвратить эскалацию войны на Востоке Украины. Она противостояла американским намерениям вооружить украинскую армию.
И я, лично я до сих пор благодарен ей за это. Оружие должно молчать.
