– А у меня ещё один зуб шатается, хочешь посмотреть?
– Хочу.
– Вот, – Митя открыл рот. – Но и его я фее не отдам.
– Какой фее?
– Зубной, ты разве забыл?
– Их столько… Всех не упомнишь.
– Но Зубная только одна.
Логично.
Мы прочли пол-странички, и он заснул.
Я вернулся к столу, веселье было в самом разгаре – соседи пришли. Хорст – с Рейна, Славия – со Шпрее, оба знали толк в вине, принесли с собой две бутылочки.
– Вкусно, – Светлана посмаковала красное, поглядела на этикетку: «Assmannshauser Höllenberg». – Прямо с Рейна?
– Прямо с него, – Хорст налил мне белого «Winkler Hasensprung».
Юля попробовала и этого, и того:
– Какие смешные названия! Winkel – это что? Городок? Hasensprung – заячий прыжок, – она засмеялась. – «Винкельский заячий прыжок» – вкусный! Теперь «Ассманнсхаузенская пещерная гора»… тоже, ха-ха-ха, вкусная!
Я хотел объяснить, что «Höllenberg» не гора, это название виноградника, и «Hölle» не пещера, пещера – «Höhle», а «Hölle» – ад… но! Но вовремя сообразил, что это во мне преподаватель заговорил, и я его приструнил: семестр закончился, дорогой, а сессия, ха-ха-ха, ещё не наступила.
Антон молодец, заехал с утра, и мы успели показать Светлане Берлин и отвезли её в Тегель.
Попрощались до пасхи.
Погуляли в парке. Два моих пацана бой затеяли. Митька, считая, что он победил, закричал:
– На колени!
– Не дождёшься.
Мне вспомнился анекдот из папиного календарика приколов:
– Мама, – сказал сынуля.
Уж не знаю, как это у него получается, но я сразу всё поняла: он меня любит, я нужна ему.
Он смотрел на меня, подперев плечом дерево, одна нога – вперёд, руки в карманах. «Мама», сказал сдержанно, по-мужски.
Я отреагировала чисто по-женски. Прижалась к нему, уткнулась лицом в куртку, чуть не разревелась.
Дальше пошли. Сын с одной стороны, Митька с другой.
Митька балдел – ни завтра, ни послезавтра в садик не надо, забастовка.
К воротам его садика был привязан оранжевый транспарант:
РАВНУЮ ОПЛАТУ ЗА РАВНЫЙ ТРУД!
Утром мы пошли с ним на спорт.
Хайке, тренер, заулыбалась:
– Привет! Пополнение привела?
– Забастовка в садике…
– Да? Я ничего не знаю, я вообще больше ничего не слушаю, не смотрю, не читаю, скрываюсь на своём островке, в своей семье. Ничего другого больше не остаётся. Только любить и понимать друг друга хотя бы в маленьком семейном кругу.
– Да, да, – сказала я, разбежимся все по своим островам, по семейным кругам, мой дом – моя крепость. Я не я, и хата не моя!
Белорусская пословица?
И украинская – моя хата с краю, ничего не знаю.
Мы с Митей покувыркались в большом зале, на скакалке попрыгали, в мяч поиграли, пока тут очередной курс не начался, перешли в другой зал, где тренажёры стояли, Митя полез на шведскую стенку, я педали крутила.
Вышли – Аксель навстречу. Прогулялись. На улицах полно детишек – лафа! Целых два дня! А каково родителям? Им надо работать, куда-то детишек пристраивать. Аксель мне объяснил, что это всё как-то улажено, кто-то из воспитателей и учителей (они тоже бастуют) водят детей в музеи, в парки, то есть дети без присмотра не остаются.
У Акселя радость:
– Я не заплатил за стоянку, и никто не пришёл со штрафом – бастуют.
– Кто? Те, кто следит за порядком?
– Не только они, все Angestellte.
– Beamte?
– Нет, только Angestellte.
Аксель мне объяснил, какая разница между тем и другими. Angestellte – просто служащие, а Beamte – государственные служащие. Так вот, бастуют сейчас только служащие. Все, какие есть, в том числе и работники (но не стражи) порядка. Кайф для детишек и для нас – бесплатно паркуемся.
Встретили Петру, нашу воспитательницу, я спросила, что они требуют, равной с мужчинами оплаты?
– Да что вы! – она махнула рукой. – Мы об этом и не мечтаем! Мы требуем равной с западниками оплаты. Они всё ещё получают больше, чем мы.
С западниками!
А мы – всё ещё восточники.
Спустя столько лет.
Но и там, на «западе», женщины всё ещё получают меньше, чем мужчины.
– Фрау Меркель, – возмутилась я, – женщина, а за восемь лет правления не почесалась, чтобы расправиться с неравенством.
– Именно так! У нас в ГДР такого не было, и мужчины, и женщины зарабатывали одинаково.
– И у нас в СССР тоже.
Я бы с удовольствием ещё поговорила об этом, но Аксель всем своим видом выражал крайнее нетерпение.
И что он увязался за нами? Сидел бы дома!
Мечтал о пенсии.
Тепло стало. Утром было минус 6, и вот – солнце, плюс 8.
– Слушайте, – предложила я, – поиграйте на детской площадке, воздухом подышите.
– А ты, – Аксель недовольно поморщился, – торопишься к своим новостям. Украина, Украина, Украина!
– Не можно! – заныл Митька.
Я, кстати, обратила внимание, что он повадился это «не можно» вместо «нельзя» говорить. Сколько бы я его не поправляла, он своё:
– Но так не можно делать!
Или:
– Это не можно есть.
Вот так украинское «не можно» вытесняет наше «нельзя».
– Люся! Не можно смотреть новости!
– Митя! – сказала я непреклонно. – Льзя! Понял? Льзя.
Опять не оторвать её от этих вестей, новостей, вся насквозь пропиталась пропагандой!
