– Политическая система США во многом сегодня обнаруживает существенные черты олигархии, так как мизерное число миллиардеров определяет не только экономическую жизнь, но и политику. Это полный обвал политической системы. США – только лишь олигархия.
Людмила многозначительно взглянула на меня, но никакой колкости себе не позволила. («Прозрел? Ведь носился с ними, как с писаной торбой!»)
Аксель, по-видимому, положительно оценил её молчание, кивнул, взял ещё одну бутылку и вышел.
Мы – за ним.
Снова взяли тарелки, снова набрали еды и устроились в уголке напротив рояля.
Нанэ играла и пела.
Мы хлопали.
И снова пошли покурить.
– Я вас так люблю! – говорила Нанэ.
– А мы тебя, – говорили мы.
Пришёл Кришан, и с ним – тот французский журналист, который был в ДНР и ЛНР, но его репортаж ни в Париже, ни в Берлине так и не напечатали. Он снова туда поедет. Он надеется, что дело сдвинулось с мёртвой точки. Он сказал, что число немцев, хорошо относящихся к России, упало на 10 процентов. И объяснил это влиянием немецких масс-медиа.
– А ты, – спросила Людмила Кришана, – как?
– А я всегда говорил, что нас с русскими связывает больше, чем с американцами.
Галя, просившая нас не вести разговоров про политику, потеряла терпение, когда они с Петером были в гостях, там к ней пристали: «Россия, агрессор». Она не выдержала:
«Вы про свою агрессию не забывайте».
«Но если так дальше пойдёт, Третья Мировая неизбежна!»
«Да! И тогда уж мы от вас камня на камне не оставим!»
Я была сражена наповал:
– Так и сказала?
– Так и сказала.
– А Петер?
– Пытался меня образумить, но я его куда подальше послала: «Победа будет за нами».
Я в немом восхищении смотрела на бесстрашную Галю. Галя – глыба, монолит. Само воплощение нашей незыблемости.
– Не преувеличивай, – отмахнулась Галя. – Я слабая стала, плачу и плачу… Эти годы… как Мамай по душе прошёлся.
У меня после вчерашнего твиста каждая косточка ныла.
А Настя мучилась с котом. Рисовала, стирала, ставила лист на мольберт, смотрела, ходила кругами, вскричала, как Маша:
– Не получается у меня этот кот!
Я с готовностью предложил:
– Давай съездим куда-нибудь.
Она с готовностью согласилась.
Прекрасный солнечный день. Поехали в Виттенберг.
И я обнаружила, что впервые увидела картины в цвете, а не в линиях. Вдруг увидела цвет!
Глаза рыщут по небу, полям, лугам, лесам, робкие весенние краски различают, тончайшие оттенки улавливают… Чёрно-белая графика – со всеми нюансами серого, – к которой я уже так привыкла, что и замечать перестала, сменилась завораживающими акварелями, размытыми, нежными, пока ещё неустойчивыми… глаза закрыла, боюсь, открою, всё пропадёт.
Нет! Цвет – вот он!
Только надо ещё привыкнуть к нему, что он вокруг разлит, повсюду, а не только на моих листах, которые я, приедем домой, отмою, таким искусственным кажется он, приторным, по сравнению с тем, что я начала видеть внезапно.
В каждое дерево, в каждый дом вглядываюсь. Этому дубу 500 лет. Кряжистый. Пережил Кранаха, Дюрера, Лютера. И Тридцатилетнюю войну.
Зашли в церковь – «мать реформации». Если бы Лютер знал, что его проповеди приведут к расколу, к войне… Стал бы он проповедовать? Он считал, что бог с человеком повсюду, а не только в церкви, что не надо… Но вот прошли столетия, и хоть индульгенций больше не продают, Ватикан существует и процветает, католики соседствуют с протестантами.
Всё-таки между «революцией» и «эволюцией» я выбираю последнее.
Я вольна что-то ещё сама для себя выбирать. Люди в ДНР и ЛНР не могут. Им бы – выжить.
Они выживают, а я живу. Поражаюсь краскам… всему. А сколько людей уже никогда ничего не увидят.
Настя рисовала крыши, башни с головокружительной перспективы, которая только с колокольни открывается. Далеко внизу виднелись узкие горбатые улочки, крошечные площади с фонтанами и тупички. Ни одного «человечка», только коты и кошки с котятами. Я хотел их сосчитать, но сбился со счёта. Но кота Мурра среди них сразу узнал – по заносчивому горделивому виду. Его бедная мать грызла хвостик бывшей селёдки.
– Как тебе? – спросила Настя, поставив лист на мольберт.
Я показал большой палец.
Она всё это, всё-всё, каждую черепицу, каждое слуховое окно, каждую трубу и всех кошек обвела ротрингом. На это ушло два дня.
На третий с утра, едва солнце встало, она размешала краски и лихо нанесла их на лист колонковыми кисточками разной толщины.
Показались залитые светом оранжевые крыши, холодные серо-голубые тени, фиолетовые переулки, сине-зелёные деревца.
Теперь, как я уже знал, начнётся детальная прорисовка такими кисточками, в которых только три волоска.
Но, о ужас. Настя берёт лист, несёт в ванную. Открывает кран. Всё смывает. Промокает бумажными полотенцами. Вешает лист, как белье, на верёвку. Снизу грузики прицепляет прищепками, чтобы не скручивался.
Такое зрелище не для меня.
Ира и Бруно наконец примирились. Прилетает Лара, школьная подруга Иры, они поехали её встречать.
