И как вскоре выяснилось, мы с Ирой в тот день, когда прошли из Потсдама в Западный Берлин, присели в кафе на перекрёстке Кайзерайхе – Дуб кайзера. Неподалёку от него и жил Кришан. Мы с Ирой заказали кофе
Нам так смешно было. Но ещё смешнее стало, когда Кришан рассказал, что в день нашего с Ирой похода на Запад, его в Берлине не было. Он отдыхал в Баварии. Ни о чём не подозревая, среди ночи услышал страшное тарахтение. Встал, открыл окно, глаза протёр – что такое? И запах странный. Принюхался, вгляделся, ничего понять не может. Что такое? «Трабанты». Так и ползут по всем дорогам сплошной вереницей.
Границу открыли!
Третий день идёт дождь. Маша… ПИШЕТ. Сначала просто выводила каракули, похожие на спирали разной величины, а потом написала: МАША, МАМА, БАБА, ДЕДА.
– Машенька! Да какая же ты умница!
– Нужно только внимательно смотреть. Смотреть, как написано слово. Deda, schau mal!
Деда подошёл, посмотрел. Маша побежала за Азбукой, прибежала, усадила его на диван, села рядом, начала «обучать» его русскому языку.
После ужина я села смотреть новости. Маша тоже хотела присесть, я не разрешила.
– Почему?
– Маш!.. Поиграй, почитай с дедой книжку.
– Не хочу.
– А я не хочу, чтобы ты пялилась в телевизор.
– Почему? Потому что там, – Маша ткнула пальчиком в экран, – война?
У меня сердце упало.
Война.
Пыталась рисовать, мучилась над одной «картинкой», она высосала из меня все соки, если не кровь, я была нервная, слабая, и вот наконец рисунок готов, показала его Людмиле и поразилась – какая бледная тень того, что мне представлялось.
Мир вокруг – чёрно-белый. Цвет исчез. Остались одни линии. Я их отчётливо вижу. Контуры домов. Абрис деревьев. Штрихи лиц.
Я бегу назад и страстно закрашиваю лист яркими красками.
Может, завтра их смою, но сегодня пусть мир будет ярким.
Мы поехали в Пергамский музей, встали в очередь за билетами, а Маша ручки раскинула:
– Колонны!
– На которых покоится крыша, – договорила Настя.
И обе хохочут. Сколько радости! Сколько не утихающего удивления. С моей стороны. Четырёхлетняя Маша знает Зевса, Афродиту, Геракла, Гермеса. Просит:
– Нануся, расскажи мне про детство Гермесика. Как он коров украл у… у…
– У Аполлона.
– Да, у него, он пришёл к Зевсу жаловаться, а Зевс всё видит!
А чему удивляться? Дети разбираются в сказочных персонажах лучше, чем мы, и если знают, кто такой Дональд Дак, диснеевский утёнок, то почему бы им не знать проказника Гермеса?
Сам я четыре года назад так не думал. Сам я четыре года назад думал, как мой друг Вальтер. Он сказал:
– Вы, на мой взгляд, слишком много сил и времени тратите на ребёнка.
– Подожди, внучка появится, посмотрим, как ты…
– Нет, пусть сын сам разбирается.
Я от души рассмеялся.
Я смотрела, смотрела, смотрела на свой рисунок. Он проявлялся как фотография в ванночке с раствором. Из моего детства. Только я уже знала, то, что получится после, ничуть не будет походить на эту «фотографию», ведь своё будет требовать бумага, а кисти – своё, краски – третье, а руки будут повиноваться глазам, а глаза откажутся или согласятся с тем, что появится, но если откажутся, я буду искать компромисс, буду сама с собой договариваться и искать, искать, пока решение, окончательное и бесповоротное, не найду.
Маша тоже ещё пока не нашла:
– Не получается у меня!
– Мне твои кошки очень нравятся.
– Ты не понимаешь? У меня не получается твой кот!
Оказывается, Маша долго, упорно, молча срисовывала кота Мурра, девять раз начинала…
– Дался тебе этот кот! Да я его сейчас сотру, – я взяла резинку и стёрла. – Всё. Теперь снова начнём. Каждая своё.
У меня получался «кошкин рай». Когда умер наш Мурзик, я три дня слёзы лила. Один друг рассказал, что и его кошки не стало, он до сих пор в себя не придёт. Я начала его и себя утешать, что наши кот и кошка, может, в своём кошачьем раю сейчас. Друг долго молчал, я даже подумала, может, обидела его чем, а он сказал:
– Наоборот, это… это ты хорошо придумала.
И стала я думать, как же он выглядит, этот кошачий рай? Что любят кошки? Молоко. Не все. Его кошка молоко не пила, наш Мурзик мордочку воротил от сметаны. На солнышке любил спать. Да, кошки любят тепло. Друг друга, конечно. По крышам любят бродить. Я тоже люблю крыши. Мне давно хотелось крыши нарисовать. Трубы. Башенки разные. Стала я к ним приглядываться. Остроконечные, закруглённые, со шпилями, с часами, барочными завитушками.
И повсюду кошки нежатся. Кот Мурр не обращает на них внимания. На свою мамашу, правда, взглянул, но рыбкой не поделился. Даже рыбий скелет пожалел для своей единственной матери!
Но я увлеклась. Про суть романа[51] забыла.
Маша, высунув язычок, раскрашивала своих кошек фломастерами. Шёрстку нарисовала, платья, у каждой на голове – шляпка с цветком, бусы – на шее, на хвостах – бантики.
Девять кошек, одна краше другой, мне было чему поучиться у Маши.
