Бруно приехал. Настя ещё раз проверила, не забыла ли что – клейкую ленту, ножницы, если вдруг картинка отклеится, бумажные салфетки и средство для чистки стекла, цифры, список работ, рулон полиэтилена, плащевые накидки.
Дождь лил всю ночь, но с утра перестал.
Мы, в несколько заходов, снесли работы на улицу, уложили в багажники наших машин, сумки на задние сиденья поместили. Благополучно доехали, припарковались, перенесли всё в галерею. Составили столы, накрыли их пледами, разложили небольшие картины. Большие к стенам приставили, а Настя их разносила по периметру в одной ей известной последовательности. Это не первая выставка, которую мы оформляли, поэтому работали слаженно. Бруно забирался на стремянку, я подавал раму. Но вешали пока «на живульку» и позже решали, нравится нам композиция стены или нет. Всё-таки, каков бы ни был замысел, а только на месте можно было увидеть, не перегружены ли стены, гармонируют ли друг с другом цветовые пятна, сочетаются ли акварельные работы с рисунками тушью. Мы совещались, заменяли одни работы другими, пили кофе, курили на улице, советовались с доктором Мюллером, куратором выставки.
Часов через несколько всё было готово. Настя чистила стёкла рам, приклеивала номера, заносила в список работ.
Я был под сильным впечатлением. Теперь, когда картины были развешены, меня поразили не только графика и цветовая гамма – все цвета, от интенсивных до лёгких, воздушных, впечатляли своей слаженностью. Меня поразила любовь Насти к своей Родине.
Часа через три всё было готово. Настя чистила стёкла рам, приклеивала номера, а я вносил в список работ изменения.
Я был под сильным впечатлением. Теперь, когда работы были развешены, меня поразили не только графика и цветовая гамма – все цвета, от интенсивных до лёгких, воздушных, тщательно подобраны и впечатляют своей слаженностью, – меня поразила любовь Насти к своей Родине.
Я и раньше знал, мы знали, о широте русской души, но только теперь ощутил её крепкую связь с бескрайней, необъятной страной.
Нам здесь это трудно понять. Мы живём в густонаселённой тесной Европе, вечно делим её… делили. А у них такая ширь. Им бы со своими землями справиться. Зачем им чужие? А мы приписываем им свои представления. Они укоренились в нас с давнишних пор. С греческой «колыбели». С Зевса, похитившего Европу.
Да, европейцам трудно понять. Живём кучно, дерёмся за расширение и дальше своего пупка не видим, не понимаем, что Россия – огромная, всем места хватит с избытком.
Я долго стоял перед работой «Моя Родина».
Это скромный, чёрно-белый рисунок. Травы, цветы, камни, избушка. Ветерок, ели, скалы с соснами. Настин седой Урал.
– Щемящий… Настя, ну как так у тебя получается? – Вера огляделась. – А вот здесь? И плакать хочется, и смеяться, – она показала на «Взаимность».
Я рассказал, как на одном вернисаже слышал шутливую речь, в ней давались десять советов, первый: ни в коем случае не говорить с художником о картинах, если бы художник мог объяснить картину словами, он был бы писателем.
Вера засмеялась:
– Понятно. Попытаюсь сама разобраться. Он, огородное пугало, поёт любовную песню Ей, тоже пугалу. Под каплями дождика. Никакого другого смысла нет, только любовь и взаимность. Но подоплека какая?
– Что же тут понимать?! – пробасил Бруно. – Он, она, химия!
– Дошло! Тут глубокий смысл. Даже огородное пугало может любить! А мы – и подавно.
Это про меня. Я – потомственный дятел. Не обладаю никакими талантами, кроме одного – меня, как муху на мёд, влекут чужие таланты. Я восхищаюсь талантом мужа – он поразительный музыкант. Я поражаюсь таланту Насти – как она всё это видит, чего бы я без неё никогда не увидела?
Моё единственное достижение в жизни – мой сын.
Он у меня!..
Я, наверное, на нём зациклена. Причём, задолго до его рождения!
Я вбила себе в голову, ещё когда была юна, одинока и без всяких перспектив на замужество, что мне нужен ребёнок. Сын. Чтобы в старости меня защищал.
А он умотнул в Барселону к своей любимой девушке.
Хорошо, что у меня муж, мой Ральф, есть. Плохо, что он – музыкант! – зациклился на политике. Как началась вся эта заваруха в Украине, так и… Меня все эти разборки уже достали. Только у нас всё ровно наоборот: я – за Украину, а он… немец!., за Россию. Цапаемся дай боже.
