Он у меня – мятущийся. Разрывается между покоем и… чем? Забыла. А должна помнить, он мне ещё из армии об этом писал. И перед тем, как предложение сделал, рассказывал, какой он весь из себя противоречивый. Я так часто об этом думала, что наизусть почти выучила все его заморочки, а за двадцать лет жизни с ним во всех них тысячу раз убедилась.
Он между ними всеми, между заморочками своими, что ни день, разрывается.
Но, смотрите-ка, между Украиной и Россией не разрывается! Россия – да!
А сына вся эта политика не интересует. Он не то чтобы пофигист, нет, но у него другие проблемы, в смысле, заботы. Он – менеджер по отельным делам, специальную Школу окончил. Его профессия сложно как-то по-английски называется. Когда он мне сообщил, куда пойдёт после школы учиться, я неделю расстраивалась. Потом поняла, что во мне всё ещё совок крепко сидит – если образование, то высшее, если высшее, то литературное, художественное или… в общем, где-то такое. А когда сына в отеле увидела – он практику у нас в Ростоке проходил – обомлела. Красивый. Представительный. Вумный-вумный… Копия своего отца.
А он, отец его, украинец.
Я по нему сохла. Когда в Потсдаме работала. Коллектором военной газеты. С ним, с этим украинцем, в Доме офицеров познакомилась. Какая любовь была! А он мне потом сказал, что женится. Я бегала по Потсдаму, вынашивая всякие планы мщения, и так устала, что двое суток проспала. Проснулась и решила не мстить. А когда он через три месяца появился, женатый, я про всё позабыла. Мне уже не он нужен был, я хотела сына.
Меня, на девятом месяце, выслали из ГДР.
А Ральф, я с ним в Сан-Суси познакомилась, мне письма писал.
Я ему отвечала, конечно, но без всяких авансов, просто, как другу. Поддерживала. Он – меня. «Сколько начатых и незаконченных разговоров, – он мне писал, – беглых знакомств. И я буду петь, раз никто не берётся завести что-нибудь общее, петь всякую дешёвку, чтобы всем было весело, громко и навязчиво исполнять русские романсы. Хочу сказать, что я ненавижу поверхностность и болтовню, но сам достаточно не уверен в себе».
Но сейчас, после двадцати лет жизни со мной, ха-ха, он стал очень даже уверен, более, чем.
Что я в нём нашла?
Послушаешь женщин, так что нас только ни возбуждает!
Меня возбуждают черноволосые украинцы. Они, говорят, самый темпераментный народ в мире. Я обожаю карие глаза и большие руки, покрытые чёрными волосами. Как представишь, что они будут тебя ласкать, так сразу хочется. Страстные и ласковые украинцы. Чтоб мне никогда больше не встретить папашу моего Андрюшки.
Я приехала с Андрюшкой к Насте в Потсдам, она тогда русскую программу к Тысячелетию Потсдама готовила, и сын, увидев Ральфа, вскрикнул:
– Папа!
Он всем мужикам «папа» кричал, но я не стала вдаваться в подробности, Ральф на седьмом небе был от счастья.
Ральф шёл рядом со мной, держал Андрюху за руку, и я задирала голову, чтобы взглянуть на него. Высоченный! А я раньше и не замечала, что у него чёрные волосы (на голове, на груди, на руках). Чёрные ресницы, чёрные брови, и щетина пробивается, от этого лицо кажется мужественным.
Весь он был таким мужественным!
Пока молчал. А потом начинал:
– Той гармонии, о которой ты говоришь, у меня нет. Во мне противоборствуют, наблюдают друг за другом, критикуют друг друга два начала.
И что-то нёс про тело и душу, про жажду жизни и спокойствия одновременно, про признание и страх перед бренностью мига, про отрицание и стремление к Вечному, страсть и разум, чувство и рассудок…
– Если бы я не покорялся внутреннему призыву к умеренности, основательности, у меня ничего светлого в жизни не было бы. Если бы я прислушивался к своим страстям, я давно бы уже сбился с пути. Увы, гармонии нет. Может, поэтому и любви нет у меня.
Сказанул!
Я вся воспламенилась, а он мне такое бабахнул.
Его главный бзык в том, что он – математик. Учился в Москве, институт не закончил, вернулся в Потсдам, возил туристические группы и чем только ни занимался. Но он – музыкант. Любит играть на гитаре, петь душераздирающие русские романсы, а в хоре – Шуберта. В церковном хоре. Он считает, что мы от страха обращаемся к Богу. А он не может к Нему обратиться.
Он любит музыкальные инструменты и может рассказывать о них часами. Больше всего он любит самый совершенный инструмент – человеческий голос. Ему нравится, что его голос теряется в общем хоре. Ему нравится, что его голос сливается с общим хором. Ему нравится, что и его голос составляет общий хор.
У него бывают периоды, когда он не в состоянии слушать музыку. Неделю, две, месяц. Потом какие-то мелодии вдруг задевают, проникают вглубь, в груди натягиваются струны, вот-вот лопнут. Но, когда мы с ним бродили по Потсдаму, они звучали все разом и очень согласно.
Мы с ним всё шли и шли, он молчал, я упивалась собственными монологами. Начался дождь, и мы оказались у Ральфа.
У нас не получилось.
А он улыбался:
– Ничего, когда-нибудь получится. – Взял гитару. – Я буду петь тебе грустные романсы. О любви.
Я, замученная Андрюшкой, болезнями, карантинами, добыванием пропитания, слушала.
