Сижу ни жива, ни мертва, думаю, что Андрюшке про отца сказать? Ну, офицер, ну украинец, знать не знает про сына. Его Ральф воспитывал. И я, разумеется, тоже. Ральф для него… всё! И авторитет – в первую очередь. У них страсти одни и те же – музыка, футбол-хоккей, путешествия. С палаткой. А я отели люблю, с минимумом хотя бы комфорта.
Нет, от меня Андрюхе тоже кое-что перепало. Он у меня одевается как денди. Ха, ха, «как денди лондонский одет». И обувь хорошую ценит. Ральф ко всему этому равнодушен.
И что теперь? Что я скажу сыну? Что очень хотелось ребёнка, что я тогда себе вбила в голову: время проходит, не успею родить, некому будет подать мне стакан воды в старости.
Нет, об этом я тогда, кажется, не думала, просто время пришло, и я на ребёнке зациклилась. А потом – что надо его вывозить из Питера, чтобы в армию не загремел. Андрюшка, зараза, стал такой любитель телевизора, не знала, как с ним бороться. «Надо выбираться отсюда», – сказала себе. И выбралась.
И ни о чём не жалею!!
– Мама, так кто в школу пойдёт, ты или папа?
– Папа.
И всё.
И всё!!
И никогда после он эту тему не трогал. Вообще никогда.
А я ещё с ума не сошла, чтобы лезть к нему со своими рассказами.
Так что, проехали.
Ральф, кстати, тоже из-за отца не тужил. Ральфа воспитывала бабушка. И он к родителям не в претензии. В отличие от многих и многих, которые всех собак на своих папаш-мамаш навешивают. «Не додали! Не доглядели! Не довоспитали!» Так и хочется ответить: «Так займись самовоспитанием».
Этакая простая мысль им и в головы не приходила.
А Ральф в своей бабуле души не чает, как и я, дай бог ей здоровья и долгих лет жизни.
Сестрица Ральфа другая – стервозная до невозможности. Что ни день ссорились, пока он жил в Потсдаме, а как в Росток переехали, так и перестал с ней видеться. Открытки друг другу напишут к Рождеству и Пасхе и всё.
Чему я рада до бесконечности.
Я бокал подняла:
– Настя, Кришан! Мы так давно дружим, что я с полным правом могу сказать: вы – моя семья.
Мы расчувствовались, выпили.
– Я тоже хочу сказать! – Манюня подняла свою рюмочку с яблочным соком. – Мы живём хорошо и всегда будем жить дружно!
В шесть мы уже были в галерее, ничего, слава богу, не свалилось, не разбилось, к семи народ стал подваливать. В 19.15 доктор Мюллер (доктор философии) толкнул речь – душевно говорил! Я чуть не прослезилась, а когда запел Ральф, мне вообще пришлось выйти, так меня всё взволновало. Но когда я вернулась, Настя и Маша плясали, я тоже, конечно, не могла устоять. Ой, какие па мы выделывали. Маша потом она с гордостью всем рассказывала:
– Я танцевала!
Наша плясунья Манюня.
Настина новая карикатура, где Меркель, верхом на коне, с копьём наперевес, мчится внедрять демократию, вызвала бурные споры. Ещё бы. По кресту фрау скакала, по опрокинутому, ещё немного и… в пропасть слетит. В облачении крестоносца. Крестоносица. Доктор Мюллер признался, что влюбился в эту работу. Чем подлил масла в огонь.
Когда доктор Мюллер во вступительной речи выражал своё искреннее восхищение Настиным творчеством, я, ещё до того, как прослезилась, смотрела на Кришана. Он лучился. Его глаза – большие серые глаза, радостно и удивлённо распахнутые – не отрывались от Насти.
Замечательный он, наш Кришанчик. Чудесная они пара. За ручку не держатся, он в одном конце зала, Настя в другом, а чувствуется, как флюиды между ними летают, токи душевной энергии от одного к другому идут.
А я их ещё когда ощутила, только-только он в первый раз появился, я Насте сразу: ЭТО ОН!
Интуиция!
Я лопалась от гордости за свою прозорливость и искала, с кем бы мне этим всем поделиться, и выбрала достойную слушательницу: Людмилу. Она разглядывала Настины карикатуры, давнишние, из того самого времени. Горбачёв, при галстуке и в лаптях, соединял две Германии наспех вшитой молнией.
– Очень сильная карикатура, – сказала она. – «Горби, Горби!» – радовались мы тогда, а сегодня невесть в чём его обвиняем.
Я поспешно заверила, что ни в чём его не обвиняю!
Вторая карикатура, «Wessi und Ossi», и сейчас весьма, весьма актуальная. Западник и восточник оттягивали один у другого свою часть воссоединённой Германии. Восточная Европа кровоточила, вся в пушках, могилах, горящих городах, битвах. (Украина!) А наверху летел давно оторванный листок календаря, на нём – Бранденбургские ворота, рушится Стена, народ пляшет, смеётся, шампанское пьёт.
– Надеется! Народ. А восточники, – сказала Людмила, – до сих пор получают меньше западников, женщины – меньше мужчин. Такая дискриминация!..
– Верно! – поддакнула я, вспоминая про свои мизерные доходы. – А про Стену мы уже все давно забыли.
К нам подключился Ральф:
– Мы не забыли, что исчезла наша маленькая Гэдээрушка, в которой мы гордились великим Братом и не так страдали из-за преступлений старшего поколения.
Я потянула его за рукав:
– Опять ты за своё…
– Исчезла Югославия, – продолжал Ральф. – А мы ею восхищались, у них при Брос Тито была свобода.
– Какая свобода, Ральф!
– Исчезла Организация Варшавского договора, а НАТО вплотную подбирается к России.
– Ну, завёл…
