Биргер всё устроил. Через Чехию. Урну должен был бы сопровождать священник, но это дополнительные полторы тысячи евро, лучше мы их, предложил Биргер, вложим в наш прощальный ужин, это было бы в духе отца. Урну, когда она прибыла из Чехии в Берлин, Аня и Биргер сами забрали, это нелегально, поэтому лучше никому больше не говорить.
– И ещё я узнала, в Швейцарии делают из праха «диамант», можно носить как кулон или кольцо. Но стоит очень дорого.
Я запротестовала:
– Нет, нет, неужели бы ты стала носить…
– Как просто в Америке, – сказала Аня, – ставишь урну на камин и… А в Германии запрещено. Без Биргера я бы ничего этого не сумела.
Мы с Кришаном, Ирой и Бруно выехали рано утром, через три часа уже были в Штральзунде, где живёт Биргер и откуда родом был Юрген.
Ральф и Вера уже ждали в отеле. На берегу Балтийского моря. Постепенно все подъезжали. Друзья. Сестра с мужем. Племянница с женой. Племянница так и представилась:
– Я – Кристин, а это моя жена Скай.
Подошёл Биргер, и я снова ахнула. Редко такое встречается, чтобы сын настолько походил на отца. Не только одно лицо, та же причёска, те же руки, рост, комплекция, но и сама манера говорить, двигаться, улыбаться, чуть наклоняясь вперёд и вглядываясь в глаза собеседника.
Я всё никак не могла успокоиться, какое сходство!.. Задумаешься о чём-то, поглядишь по сторонам, его увидишь, примешь за Юргена – за того, каким Юрген был двадцать лет назад. А это не Юрген, это Биргер… С ним – его жена Сюзен и трое детей, одному сыну восемнадцать, другому пятнадцать, дочке пять лет.
Биргер пригласил всех пройти в зал. Там нам подали бокалы с шампанским. Выпили за Юргена не чокаясь.
Пошли к причалу, стали садиться в парусную лодку с мотором. Но не все, в лодке почему-то могли быть только двенадцать человек – вместе с капитаном. Мы старались, держались, но слёзы лились. Ветер дул ледяной. Мы согрелись горячим глинтвейном. Биргер стоял на носу, обхватив мачту, рыдал. Аня включила любимую музыку Юргена. Вгляделась в наши лица, вынула из сумки камеру, сфотографировала:
– Наверное, не получится, раз против солнца.
Вынула из сумки урну.
– Я взяла себе немного. Петра, сестра Юргена, тоже взяла. А Биргер отказался.
– Что взяла?
– То, что в урне. Хотите посмотреть?
– Нет!
– Ма-а-ама, – сказала Ира.
Урна – белый шар из соляного раствора с круглым отверстием, закрытым крышкой.
Аня открыла урну. Я в неё заглянула. Ещё вчера, когда решался вопрос, кто с кем поедет, меня обволакивал тошнотворный страх, жуткий, что Юрген… что его прах… с нами поедет в синей холщовой сумке.
А Ира взяла эту сумку у Ани:
– Дай-ка я Юргена понесу!
Я только тогда и осознала, что от него осталась горсть пепла в соляном шаре.
Он теперь был на коленях Ани, Аня придерживала его ладонями, доверительно, ласково, нежно.
Парусник остановился. Аня закрыла шар, тянула мне.
Я его взяла:
– Вот и всё, Юрген. Прощай.
Мы передавали шар из рук в руки, прощались, Биргер и Аня опустили его в море. Стали бросать цветы, Аня – красные розы, Ира – белые, она хотела бросить в море ромашки, но ромашек в это время года не было. Из цветов получилась дорожка на волнах.
Ральф, пересиливая спазмы в горле, сказал Биргеру:
– Спасибо тебе, – и не стал говорить, за что спасибо, и так было понятно за что, за такое прощание с Юргеном, за его соединение с морем, за то, что не было сегодня чужих, не было пространных, обязательных речей, просто небо, просто солнце, волны, солёные слёзы на солёных губах.
Парусник тронулся в обратный путь. Мы смотрели на дорожку из цветов, пока она не скрылась из виду.
Бруно ждал нас на пирсе.
– Ты здесь так эти два часа и простоял? – спросила Ира. Он был бы в нашей парусной лодке тринадцатым. Такой обычай, брать в парусник только двенадцать.
Мы прошли в зал, где был накрыт стол.
Нам подали томатный суп. Потом – кому жареную рыбу, а кому мясо с гриля. На десерт – мороженое со сливками и с горячей вишней.
Кришан после всё порывался заплатить, но Аня пресекла его порывы, объяснила, что ужин организовал Биргер на те самые деньги, которые сэкономили, отказавшись от услуг священника.
– Отец это бы одобрил, – сказал Биргер, – он любил посидеть с друзьями. Он ценил хорошее общество, хорошую кухню и хорошие вина.
Мы вышли на улицу.
Стемнело. Сестра Юргена и её муж стали со всеми прощаться. Биргер не обнял их, довольно холодно и сухо пожал руки. Оказалось, что он видел свою родную тётю впервые в жизни.
– Как?! – поразились мы.
У неё, да и у всей семьи были сложные отношения с Юргеном. Юрген не признавал авторитетов от власти, а вся семья состояла из убеждённых членов ведущей партии ГДР и партийных функционеров. Юрген жил не так, как полагалось: «пиликал, дудел», а не зарабатывал деньги, не копил их, не, не, не… не жил понятной бюргерской жизнью, а занимался джазом, никому ненужной «бессмыслицей».
Кристин, его племянница, тоже занималась «бессмыслицей», абстрактной «мазнёй», и вообще не знала о существовании Юргена, «белой вороны». Она познакомилась с ним на похоронах бабушки.
