То есть эта фрау Брюке прилепилась сначала к моему сычу, потом к Кришану переметнулась – ещё бы! к такому мужчине! – и, вся из себя сексуальная, в возбуждении не разобралась, что Кришан – муж. Набралась и убеждала его купить картины!
Да, свой в доску человек!
Мы, как и обещали, пошли с Манюней гулять, побывали на всех детских площадках, я так устала, попросилась домой. Маша взмолилась:
– Ещё, ещё, ну, пожалуйста!
– Сил моих нет…
– Тогда вы отдохните, а я одна побегаю, можно?
Мы рухнули на скамью. Я сказала:
– Настюш, ты так много с ней занимаешься. Я бы не смогла.
– Подожди, появится у тебя внук или внучка, сможешь.
– Не смогу. Всю себя на сынка выплеснула.
– Придёт второе дыхание, – сказала Людмила. – Только сразу нужно поставить вопрос ребром: ребёнок должен ходить в немецко-русскую школу.
– Зачем? У него тогда будет расщеплённость.
– Ты о чём?
– Дети здесь родились и живут, они, хотите вы этого или не хотите, немцы.
Людмила посмотрела на меня так, будто я с другой планеты свалилась.
И Настю, кажется, задела за живое:
– А двуязычное обучение? У Маши в садике есть мальчик, он говорит на трёх языках: с мамой по-итальянски, с папой по-французски, в садике – по-немецки. А другие дети – на двух: по-немецки и по-турецки, по-немецки и по-английски. Их родителям и в голову не приходит, что их дети «расщепятся».
Я не нашла, что сказать.
Ральф меня тоже пилил, что я не обучаю сына русскому. Сын по-русски говорит, но с акцентом. Зато по-английски, дай боже, чешет. По-французски и по-испански – тоже. А вот кем он себя считает… Он считает себя немцем. И я не вижу в этом ничего плохого.
По квартире витали завораживающие ароматы – Кришан готовил
Мы устроили пир на весь мир!
Маша тихо-тихо играла и время от времени подбегала к Насте:
– А я снова к вам приеду?
– Конечно, малышка!
– Ты мне обещаешь?
– Обещаю.
– Точно?
– Точно.
– Точно обещаешь?
– Точно обещаю.
Ну всё, я собралась.
Смотрю, а Маша мой подарок забыла.
– Нет, она мне объяснила, – сказала Настя, – это чтобы вернуться.
Повезли меня на автовокзал.
– Настя, ты уж меня извини, если что было не так…
– Вера! Я так рада, что ты приехала, что вы были со мной. После вернисажа обычно такая пустота…
– А я её заполнила!
Стали прощаться.
Из Ростока я послала смс:
«Доехала. Спасибо за всё. До встречи. Ты обещаешь, точно? Целую».
Я всё на дверь поглядывала. Ждала, он войдёт, раз на вернисаж не приехал. Он же всегда на вернисаж приезжал. И вспоминала, что его больше нет. Нет нашего Юргена, нашего Петра Первого, он на Тысячелетии Потсдама Петром был. А Ральф – мишкой. Парился в шкуре, голову потерял. Не свою – медвежью. Пришлось ему лицо раскрашивать, в волосы гель втирать, чтоб на шерсть было похоже. У Юргена длинные волосы, их в косичку заплели. Бороду по такому случаю он сбрил, только усы оставил. Шёл впереди русской процессии, за ним – мишка, цыганка, группа «Соловушка» в красочных уральских нарядах. Юрген так часто потом говорил:
– Этот праздник, эти дни с вами – самое счастливое время в моей жизни.
Мы с Кришаном не понимали, почему? Почему самое счастливое время – в 1994 году? У него же подруга, юная, красивая, певица, моложе Юргена вдвое.
Он и его Аня жили в Потсдаме, ездили на работу в Бранденбург, в музыкальной школе работали. Четыре дня в неделю. Юрген радовался, что выходит на пенсию. С 1-ого апреля вышел. Живи не хочу, и вот… пять месяцев пожил, месяц пролежал в больнице. Конец.
Нельзя строить планы на жизнь после работы.
Да он бы и продолжал работать! Он же – музыкант! Саксофонист. Руководитель джазовой группы. Устроитель джазовых фестивалей земли Бранденбург. Джаз для него… всё. Как он играл на саксофоне! Саксофон самый эротический инструмент. Заслушаешься, поплывёшь и назад, к себе назад, уже не вернёшься.
Похоронами занимался Биргер, старший сын Юргена. А двое других после того, как Юрген развёлся, не хотели видеть отца. И теперь уже никогда не увидят, будут жить с невыносимыми муками совести.
– Мы с Юргеном познакомились в музыкальной школе, – рассказывала Аня, – он для меня был… Я и не мечтала. Всё думаю, как же я не разглядела вовремя, не поняла, что он болен.
– И мы не… но…
– Да-да, мы надеялись до последнего. Но я же могла почувствовать… Он в последнее время ушёл в себя, как медведь в берлогу забрался. Я приду и вместо того чтобы полежать с ним рядом, приласкаться, понежиться, температуру ему меряю, про давление спрашиваю… А ему, может, надо было просто меня к себе прижать.
– Не вини себя, – взмолилась я, – это самое страшное, угрызения совести.
– Страшнее, чем пустота?
– Не знаю… Не знаю, как помочь.
– Просто будьте рядом и всё.
– Мы рядом.
– Юрген хотел, чтобы его похоронили в море.
