– У меня к Меркель две серьёзные претензии. Пункт первый: деньги должны работать, а её «политика бережливости» процесс тормозит. Нет средств на школы, детские сады, на помощь малоимущим. Пункт второй: она – женщина, первая женщина на посту канцлера, почему же за все годы правления она ничего не сделала для женщин? Женщина продолжают получать меньшую, чем мужчины, зарплату. Её права ущемляются. А немки-феминистки – из-за женской солидарности? – таких вопросов фрау Меркель не ставят!
– Меркель, – напомнил муж, – одна, без своей партии, ничего не решает, а курс её партии…
– Когда она, – напомнила красавица, – пригласила беженцев в страну, она со своей партией не считалась.
Беженцы – моя стихия. Они меня хоть и сводят с ума, но обеспечивают работой. Говорят, правда, в этом году их поток уменьшится, но, вместо шести, ожидают семь миллионов. Да я из солидарности с ними буду голосовать за фрау!
Но я такую свою точку зрения не озвучила. Из свойственного мне духа противоречия (жаль, что Ральф не слышал) выдала:
– Я на предстоящих выборах отдам свой голос за левых. (Мне свойственны крайности).
Тут моя пара (что меня изумило) несказанно обрадовалась:
– Мы обожали Гизи! И Сара Вагенкнехт нам очень нравилась! Пока не связалась с Лафонтеном.
Эти имена мне ни о чём не говорили, но я не собиралась расписываться в своей некомпетентности, предположив, что это какие-то лидеры левых, а моя пара симпатизирует правящей в Берлине коалиции[61], и мы на радостях пошли выпить шампанского.
По дороге меня перехватила Ольга с Украины, симпатичная, стройная, высокая, доброжелательная девушка, она училась менеджменту по культуре. Я видела её в первый раз и с удовольствием с ней поболтала, пока не поняла, что она принимает меня за Настину галерейщицу:
– Нельзя ли нам всё это увязать? Кино, литературу, живопись?
Да за ради бога! Я познакомила её с живописцем Корнелиусом.
Он сидел один, грустил, но сразу воспрянул духом, показал Ольге свой флаер с картиной, сообщил, как она называется, как она ему нравится:
– «Красная повозка»! Я люблю эту свою картину!
И следующие пол-часа они сидели плечо к плечу в уголочке, пили вино, он приговаривал:
– Я счастлив. Я просто счастлив.
А я-то как была счастлива! Может, они, благодаря мне, нашли друг друга!
Ральф изливал моря обаяния на какую-то развесёлую блондинку.
Я вышла на улицу.
Там гуртовалась молодёжь, в том числе и некурящая. Ира и Бруно дымили как паровозы и, громко хохоча, что-то рассказывали. Ральф тоже вышел. Я спросила, как сложились его отношения с блондинкой?
– Изумительно! Мы признались друг другу в любви.
– Ой, я рада! – сказала Ира. – Я от радости даже покрылась гусиной кожей.
– Почему?
– Это фрау Брюке, у неё галерея! Мама могла бы там выставиться.
– Так ты, Ральф, – признала я, – сослужил Насте хорошую службу!
Я была выжата как лимон. А что говорить о Насте? Ей-то приходилось вести ещё больше разговоров, чем мне.
Я с ног валилась, точнее, с каблуков, пришлось переодеть туфли, ступни жутко гудели.
А наша неутомимая Манюня носились по выставке автономно.
Кришан в обществе трёх расфуфыренных немок стоял перед картиной «Лето в Берлине».
Там был представлен полный интернационал – азиаты, папуасы, русские, индейцы, арабы (мои, хи-хи, беженцы) предавались полноценному отдыху в кроне мощного дуба.
Я ещё раз оглядела Настины картины. Я видела их на столе, на полу, на диване. Они висели в ванной, вместо белья, с прищепками внизу, чтобы листы не закручивались. И теперь эти листы, мытые-отмытые-перемытые, – в строгих паспарту, в красивых алюминиевых рамах, на стенах высокого светлого зала – производили совершенно неизгладимое впечатление. Крепкое такое, торжественное. Но когда глаза сосредотачивались на листе, на деталях, становилось смешно. И печально, и грустно.
Я рухнула в кресло.
Всё.
С места не сдвинусь.
Хорошо, что Ральф и фрау Брюке нашли общий язык. А то эта галерея, где Настя столько лет выставлялась, закрывается. Так жалко! В самом центре Берлина. Раньше (в ГДР) она была молодёжным клубом, после Объединения стала тем, чем стала: здесь устраивались не только выставки, здесь проводились чтения, конференции, семинары.
У правительства, красно-красно-зелёного, денег нет на культуру.
Ко мне подсел кубинец, мы с ним поговорили про Кастро, но только минут через десять я поняла, что для него нет никаких «Вива Куба!» и прочего, он здесь в эмиграции (мой контингент). Нас позвали – когда схлынули посетители, – и мы переместились из зала в кафе, человек двадцать самых стойких разместились за столиками. Ральф пел, мы подпевали, пили шампанское, доктор Мюллер произнёс замечательный тост, сказал, что Настины вернисажи были самые интересные, многочисленные и весёлые. Всегда было много гостей. Был большой резонанс. Горячие обсуждения.
Так жаль!
Мы позавтракали, проводили Ральфа, ему сегодня петь, а я вечером поеду, вернисаж обсуждали, цветы подрезали, Насте всегда дарят много цветов, воду в вазах меняли, расставляли по всей квартире букеты, настоящие произведения искусств!
