– Ну, слава богу, что хоть не грязная, – вмешалась Вера. – Я, знаете, о чём вспомнила? Сколько же мне было? Но я уже стала пионеркой, мы готовились к Майской демонстрации. Вожатая подозвала меня:
«Пойдёшь за нашим знаменем».
Я и ещё один мальчик, подняв руки в пионерском салюте, шли за нашим знаменем. Мы шли мимо трибуны. Я лопалась от гордости. Какая честь мне выпала! Идти за знаменем!
Мы прошли. Отнесли знамя, плакаты, флажки, лозунги в школу. Кто-то спросил у вожатой, про меня спросил:
«А кто эта девочка?»
У меня ушки, конечно, на макушке.
«Не знаю, но милая,
Я была убита горем. Я же думала, меня за достижения выбрали – отличница, спортсменка, член редколлегии.
– Вы к чему клоните? – спросил этот русский. – Что с того момента начали критически ко всему относиться?
– Ой, не говорите!.. С того самого. А сейчас я ещё вспомнила, что говорил наш выдающийся писатель Распутин:
«Государство и Отечество не одно и то же. Государство – порядок, сложившийся на сегодняшний день. А Отечество – наша тысячелетняя культура».
Наш русский не мог вспомнить ни одной подходящей цитаты и отчалил.
Кришан сегодня вернётся домой. Закончились три одинокие ночи, когда вся квартира скрипела, шуршала, стонала и ухала. Я и забыла, как жутко стонут старые половицы и ухают столетние створки. Пороги скрипят. В углах шебуршат точно не крысы. Двери шкафов сами собой открываются, ужас. Сказать себе, что это гномики развлекаются, юмора не хватает. Я пробираюсь по комнатам, лампы одну за другой выключаю, ныряю в спальню, дверь закрываю, чувствую себя в относительной безопасности, главное, дотянуть до утра. Вспоминаю, что я не одна, Маша со мной! И никаких леденящих шорохов больше не было. Дом не был враждебным. Удивительно, как крошечный человек все ужасы разгоняет, в сказку всё превращает.
Как хорошо, скоро мой дорогой приедет домой, мы пойдём в танцевальную школу. Пока дети танцуют, мы погуляем, вернёмся, рассядемся в зале, нам покажут, чему они научились, мы будем радостно хлопать. Пойдём к нам. Маша раскинет ручки, пробежится по всей квартире, заглянет в свои любимые уголки, устроится в ателье под столом, сообщит, что ворона выходит замуж за аиста, у них скоро вылупятся «красивые детки в пушинках»:
– Очень красивые, потому что мама-ворона красивая.
Зацвели тамариски – полным своим цветом. Обычно такие непритязательные, скромные деревья сейчас от пят до макушки в чарующем розовом ореоле. За ними – пронзительно жёлтые рапсовые поля.
Если бы я сейчас всё это написал, невероятный
– О чём ты думаешь? – спросила Настя.
– Я по своей природе не общественный человек и думаю, что и тогда (если бы не ребёнком, а парнем был во время войны) оставался один – я ненавижу объединения (гитлерюгенд), ни в ложу (каменщиков) не вступил, ни в… какую-либо ещё организацию. Не хотел, чтобы меня для чего-нибудь использовали. Но я бы не был ни диссидентом, ни бойцом сопротивления.
– Я об этом тоже мучительно думаю. Я бы в революцию первой умерла на баррикадах. За справедливость.
Но «если бы» не считается. Нам бы как-то с нашим временем разобраться.
– Что такое справедливость? – спросила Маша.
Да, что? Очень сложный вопрос. Справедливость – это справедливость, а несправедливость…
– Жить по-доброму, – ответила Настя. – Любить.
– Да-да, ты уже говорила. Любить это дерево, эту травинку, эту букашку. И всех-всех любить. Знаете, что мне приснилось?
– Что?
– Я сегодня во сне летала.
– Да?! А как? Ручками махала?
– Нет, крыльями. Я была птица.
– Птица?
– Да. Я была дятел.
Не клювом, ха-ха, по стволу стучала, а летала.
Мне так весело стало. Маша летала во сне! Она, ха-ха-ха, была дятел! Не долбила клювом ствол дерева, а летала!
А мне приснилась музыка. И странные слова:
Приятель Кришана, художник Бен Варгин[69], жил в старом-старом доме Тиргартена. Это самый центр Берлина. Четырёхэтажное здание уцелело во время бомбёжки. Когда-то оно было роскошным – колонны с пышными капителями украшали фасад, фигурки, балясины, картуши. Всё соответствовало архитектурному духу конца XIX века.
Сейчас дом был обнесён лесами – ремонт-реставрация началась.
С Беном мы встретились в парадном. Оно поражало размерами. И запустением. Реставрировать такое парадное – никаких денег не хватит. Штукатурка отлетела, лепнина осыпалась, краска отслаивалась. Кое-где проглядывало былое великолепие – стены раньше, как чудо-шкатулка, были сплошь покрыты цветочным узором. Что с ним делать?
Восстанавливать? Нереально.
За парадным – лестничная «клетка».
Клеткой её, конечно, никак нельзя назвать, это высоченный холл с чуть ли не парящей лестницей. Свободная металлическая лестница, эллипсообразный пролёт.
Бен хотел бы написать дерево – на всю высоту холла.
Мы забрались наверх, разглядывали то там, то здесь маленькие квадратики исторических срезов – цветовых слоев на стенах, окрашенных в разные годы разными красками.
Бен предложил сделать лоскутную реконструкцию.
