И он, и Кришан сошлись на том, что реконструировать нужно «окнами», а между ними должно быть нечто связующее, посредничающее…
– А как, – спросил Кришан, – ты себе это «нечто» представляешь?
– Соответствующий красочный тон, – ответил Бен, – но не старого стиля, а что-то современное… связующую форму какую-то… Моё дерево – снизу вверх, на всю высоту холла.
Кришан спросил, а что я думаю?
А я металась между двумя полюсами.
С одной стороны – в городе, разрушенном во время войны, каждое уцелевшее здание должно быть отреставрировано, пусть оно и построено по всем канонам (нелюбимого мною) эклектизма[70] с его механическим соединением разнородных стилей, с нагромождением деталей, которые имели качественно иные смысл и назначение.
С другой стороны – на реставрацию всё равно никаких денег не хватит (даже в самом центре Берлина!)
Но как бы то ни было, реставратору, свободному от собственных пристрастий, видится полноценная реставрация, а художнику, раз уж появилась такая возможность, хочется сделать что-то своё.
(Дерево в правом углу на всю высоту лестничного холла).
И если уж выбирать между цветочной шкатулкой и произведением художника, я, конечно, за дерево. В конце концов тот, кто создал эту великолепную современную (до сих пор!) лестницу, тоже не придерживался канонов царившего тогда эклектизма, в котором уже зарождался новый (мною страстно любимый) стиль – модерн[71], а если бы придерживался, то и модерна не было.
И к этой лестнице в стиле модерн дерево Бена ещё как подойдёт.
Не только подойдёт, а ещё и усилит общее впечатление. Свободная планировка, своеобразный декор, необычная игра света и тени, простор – всё пространство только выиграет благодаря таланту художника.
Бен отнёс эскизы в ателье и вышел с нами на улицу. В кепочке, в старых джинсах и ботах. Каждый день он идёт или едет высаживать дерево в Берлине. Уже много-много лет.
– Да, он стойкий оптимист, – сказал Кришан.
Каждый день, надев боты, он отправляется высаживать дерево.
А я смотрю «Вести». Под обстрел попали Горловка, Донецк, Ясиноватая, Докучаевск, Еленовка, Коминтерново, Саханка.
Два года назад началась война на Донбассе.
Смерть, разруха, зачем?!
Запретили язык, возненавидели русских, всеми силами отторгались от нас. Кому от этого лучше?!
Мой любимый Куинджи – из Мариуполя. Так кто он? Украинец? По происхождению он – грек.
Его называли «добрым Зевсом». Очень похож он на Зевса. Красивый. А добрый – потому что помогал бедным художникам. Заработал много денег, а сам с женой жил в скромной квартирке. После его смерти жена жила в той же квартирке, ведь деньги он завещал всё тем же бедным художникам.
И он, грек, родом из Мариуполя, считал себя русским.
Я вскочила в пол-пятого, потому что чижик и хорошо думаю утром, но беда в том, что моё тело отказывается так рано вставать, хочет спать, я же его поздно ночью спать укладываю. Муж – сова, мы и сидим, ведь Маша у мамы, не боимся проспать, не надо в садик бежать. Но я всё равно проснулась пол-пятого и наслаждалась – солнце вставало, на улицах никого, в бюро мне никто не будет мешать, зудеть, сопеть. Я собиралась и громко распевала с Тото Кутунья:
– Феличита!.. та, та, та!
В бюро я живо справилась со всем, с чем нужно было справиться, почувствовала, что даже и не хочу из бюро уходить. Переговорила с одним, как я думала, болваном, а он оказался отзывчивый и добрый и помог с нужными бумажками. Всё мне нравилось в этот день, я ощущала общий подъем. А потом…
Мне поручили фасад небоскрёба! В Эмиратах.
Я буду заниматься фасадом первых семи этажей и стилобатом! Заказчик, двадцатитрёхлетний миллионер, которого мы обзывали всякими нехорошими словами, вечно менял свои представления о фасаде – то был в Париже, ему что-то понравилось, эскалатор какой-нибудь, и нужно было всё переделывать, а тут он нашёл в архитектурном журнале такой фасад, как пчелиные соты, только не шестиугольные, нормальные, а вытянутые ромбы, и я должна буду выдумывать одно из его «или»:
– или фасад, как общее пятно,
– или отдельные фасады,
– или модуль из ромбов-сотов и стёкла с печатью.
Я спросила, а это ещё что такое.
Это, объяснил возбуждённый заказчик, такое стекло на плёнке с рисунком, если оно ломается, то не осыпается, а остаётся на плёнке. Он пришлёт мне сейчас свои пожелания и ценные указания.
В обед, как всегда, пошёл дождь.
– Что будем делать?
– А зонтик есть?
– Нет.
– Будете пережидать или будете мокнуть?
Пока мы стояли под аркой, у всех вдруг ожили телефоны. Мне подружка прислала мейль, что она в Италии безвылазно у бассейна! Жара! Рисует виды с террасы!
Я написала, что у нас тепло, но не жарко, идёт дождик, что мы бежим в пиццерию.
Она написала: ну как, уже высохли?
Не, промокли до ниточки.
В пиццерии мы взяли ножки рябчиков, и наш старший коллега сказал: будем, буржуи, их жевать и часа последнего ждать. Ведь на Украине такое…
Но мы договорились, эту тему не трогать.
Ему дочь написала (на Лазурном берегу отдыхала), что у них холодно, мокро, всякое мужество пропадает отдыхать.
– Ничего себе, – сказали мы, – хоть обратно перебирайся.
