Сердце испуганно замирает, вжавшись в самые ребра, до приглушенно-щемящей боли. Руки потеют, и, не сожми я покрепче, точно выронил бы скользкие папки. С легкой паникой осматриваю сидящих. Почти судорожно выдыхаю от облегчения, не увидев среди них Маркелова. Замечаю смутно знакомого парня, который, похоже, среди этих людей за главного, и после его жеста присаживаюсь напротив. Кресло удобное. Кожаное, довольно широкое. Рядом отполированный до блеска стакан вместе с нольпяткой минералки. Все так… по-деловому. Непривычно. Оттого и до жути неуютно.
Смотрю на парня и пытаюсь вспомнить, где же я его видел и когда. Или меня глючит уже… неужели настолько дрейфлю, что начинаю в первом встречном знакомое лицо искать? Пиздец. Клиника, Гер. Ебанная клиника. Ерзаю в кресле, заправляю длинную челку за ухо, открывая оба глаза для собеседника.
- Здравствуй, Герман. Это я вчера звонил с просьбой о встрече. Меня зовут Алексей, если ты вдруг запамятовал. Мы вместе учились.
- Запамятовал, - честно признаюсь, большего выдавить не могу, так как ровно в этот момент в кабинет входит Тихон…
Смотрю на него во все глаза. И понимаю, что от него прежнего остались только той же длины волосы. Выражение лица сосредоточенное. Отстраненное. Совсем без эмоций. Строгие брюки идеально посажены. Однотонная, приглушенно-оливкового цвета рубашка красиво очерчивает его фигуру, подчеркивая плюсы. Туфли отполированы до зеркального отражения в них. Массивные часы на запястье. Немало стоящие запонки. Волосы, стянутые в свободную петлю на затылке и пара гвоздиков в ушах. Деловой. Собранный. Какой-то до оскомины идеальный.
Разглядываю его без стеснения, словно срисовываю более улучшенный образ. Отмечаю перемены. Замечаю то, насколько серьезнее стало его лицо. И тут не само выражение виновато. От него так и веет властью. Силой. Гребанный начальник… Таким я его не видел. К сожалению?
Взгляды пересекаются. Мутная зелень его глаз словно наливается чем-то мне непонятным. Живые. Искрящиеся. Глубокие. Знакомые… я помню все оттенки на дне этого вязкого болота. Отчего-то помню, хотя вроде забыть давно должен. Гипнотизируем друг друга, а время замедлилось, будто по его указке. Минута прошла? Или десять? А может, всего пара секунд? Сказать сложно. Но я буквально вынырнул из этого водоворота только тогда, когда он прошествовал к столу и сел возле Леши, ровно напротив нас с Максом.
- Я несколько осведомлен о сложившейся ситуации, но увы, не до конца. Отчета требовать не буду, но на документацию я бы взглянул, дабы видеть полную картину.
Молча передаю ему несколько кровавых папок, вздрогнув, когда мимолетно, всего на долю секунд, кончик его пальца задевает мою ладонь. Кожа горит, как от укуса скорпиона, как от ожога. Горит, будто открытую рану перцем посыпали. Давлю в себе желание потереть руку о колошу джинсов.
Тело его помнит… помнит, сука. Чертовы мысли возвращаются к событиям трехлетней давности. И нет, не к расставанию или ссорам, а к тем безумно горячим часам вместе. Захлестывает. Просто, нахуй, сносит, словно цунами. Дрожит все внутри, я едва в силах удерживать равнодушное, но заинтересованное в обсуждаемом вопросе лицо. Меня колбасит. Картинки в мозгу вспыхивают одна откровенней другой. Кровь приливает к лицу. Руки снова взмокли, как и спина… испарина над верхней губой появилась. И я не понимаю, это нервное или возбужденное состояние. А может, и то и другое? Стираю аккуратно пальцем пару капелек с лица. Горю. Пылаю, блять… как на гребанной адской сковородке.
Слышу его через слово, обрывками фраз. Киваю, словно китайский болванчик, ощущая взгляды в свою сторону с различными эмоциями. Макс взволнован и пытается сам отвечать, видя, что я залип. Рыжеволосый парень, сидящий поодаль, исподлобья прожигает меня такой ненавистью, словно я его последний кусок хлеба забрал. И что это за хуйня, я не знаю. Ревность? Зависть? А может, бывший фанат или анти-фанат? Алексей не менее внимателен, чем мой друг. В его глазах нет презрения, недовольства или чего-либо еще, в нем нет негатива. Наоборот, понимание, толика сочувствия и присущая лишь немногим мягкость. У каждого в глазах плещутся эмоции, только Тихон чертовски, мать его, невозмутим. Абсолютно, как гребанное, каменное изваяние.
Начинаю раздражаться, сажусь прямее, складывая руки в замок на столе. Смотрю прямо, точно также холодно, как и он. Уверенно. И, возможно, перегибаю, ведь он блядский босс и, типа, должен спасти мою шкуру. Хотя он же и виноват в том, что меня теперь нужно спасать, потому однозначно и не скажешь: замаливает он грехи или акт доброй воли совершает?
