Разбил я и зеркала в номере, порывисто сорвал шторы, чудом не вылетев с четвертого этажа гостиницы в открытое окно. После полупьяный чуть не попал в аварию, обгоняя по встречной, с которой отчего-то съезжать не захотелось, пока на горизонте, а после по приближению лоб в лоб, не оказалась многотонная фура. Жить? Не хотелось, вокруг ведь все стало пресным и однобоким, без проблем…
Но когда фары так близко сверкнули, я все же вывернул руль и со скрипом шин ушел на обочину, где по случайности или же с присущим мне сучьим везением было совершенно пусто. Занесло. Слегка. Встряхнуло, приложился носом об руль, но повреждений, помимо удара и кровоточащего носа, не было ни у меня, ни у машины соответственно.
Уже приехав обратно в номер, я понял, что чуть было не совершил. И честно? Испугался. Настолько сильно, что меня стал бить озноб, но позвонил я не Гере, позвонил я Леше.
- Мне приехать?
- Не стоит, во-первых, у тебя вон малая надрывается, во-вторых, я вроде уже в норме, почти в норме. Блять, Леш, что, черт возьми, со мной? Я уже ничего не понимаю, мне всего мало, я запутался, как в паутине, и пытаюсь понять сам себя, но нихуя, понимаешь? Нихуя…
- С Герой ты говорил?
- А с ним зачем? Он не поймет. Да… я более чем уверен, что не поймет, ему лишь бы брынькать на чертовой гитаре, которую я скоро к ебене фене разъебу об стенку, тексты свои пишет, улыбается окрыленно, но не мне, музыке!
- Не рычи.
- Да не рычу я.
- О да, конечно. А что сейчас было? Я вот чего не пойму, Маркелов, ты порывался вернуть ему все, что он потерял, но когда он начал снова взбираться на эту ухабистую гору, рваться вперед, ты начал ему мешать. Какой в этом смысл? Объясни, потому что либо я туп и не понимаю твоих мотивов, либо ты эгоистичная сволочь, хотя ты ей и был, но вроде как, полюбив, изменился, да вот зачатки прежней сволочи проснулись. Что, к слову, не радует.
- Я полчаса назад чуть не захоронил себя под фурой, ехал по встречной без тени страха, и хуй его знает, что остановило меня. А ты мне говоришь о Гере? О том, чтобы ему было хорошо? Ты говоришь о том, кто еще больший эгоист и забыл обо мне? Он весь в музыке. В ней, блять, не во мне, - сдавило в груди. Причем настолько сильно, что я запнулся и вовсе отключил телефон, откинувшись в кресле, тупо уставился перед собой, теперь сидя и прокручивая услышанное и мною же сказанное. Звучит со стороны все дико и непонятно. А в самом деле все предельно просто и сложно одновременно. Отношения сами по себе - очень щепетильный и отвратительно, да просто чудовищно сложный процесс.
Принимать его любовь оказалось слишком ответственное дело, с которым я не справился. Не получая отказ брать все, что дают, оказалось скучным. И не гореть…
Я чувствую себя мертвым. Пустым. Словно что-то упускаю, а точнее, разрешаю тому, что наполняло эти годы тихо ускользать изнутри. Все вымывается новоиспеченным ядом, гордыней, эгоизмом и, черт его дери, я не знаю, как остановить этот разрушительный процесс.
Неужели страсть вела нас? Неужели она была словно двигатель, подпитка, топливо? Тащила вперед сквозь стены непонимания и прочего, а после просто испарилась, лопнула мыльным пузырем, даже не оставив после себя малейшей крупицы, она оставила нас, оставила, предоставив все в наши руки, но без нее мы оказались ничем, и были ли МЫ?
______________
А мы действительно были, только понял я это, услышав его «похуй», «не нужно», и «изжили»… И это оказалось больно. Голос пробирал, дерзновенность, наглость, ядовитость его просачивалась вместе с воздухом ко мне в поры, наполняла, и я чувствовал легкое возбуждение, во всем теле возбуждение. Его хотелось придушить, но и обнять, прижать к стене и трахать до боли, сильно вдалбливаясь, почти без подготовки, слышать ругань, крики, чувствовать сопротивление. А после хрипло-срывающиеся стоны, но никаких слов любви. Нет… никакой любви, я просто хотел его наказать, приручить, пытаться приручить - и чтобы он не поддался. Мне нужна была эта игра хищника, мне нужна была встряска, мне… только с ним подобное просто не прокатит. А потерять я не смогу. Не выживу… наверное.
Слова сами вырывались изо рта, необдуманные, болючие, обиженные и злые. Я колол его ими, как острыми шипами, выливал литры яда, прожигал его взглядом, чувствуя, что меня выворачивает изнутри, там начинается тайфуноподобный круговорот, который не щадит. Я понимаю, что причиняя ему боль - делаю больно себе, но его глаза, глаза не смирившегося, глаза того, кому не похуй, но он это будет отрицать, подстегивали. Побуждали продолжать словарный поток полнейшего шлака… я говорил, не думая, я вообще уже и не помню, что говорил, лишь когда хлопнула дверь, остановился, поняв, что его в комнате нет. Макс же деликатно промолчал. Посмотрел задумчиво и отрешенно, видимо, решив не осуждать, но и не выражать поддержку.
