Хлопком закрываю окно. Плетусь на кухню, ставлю чайник, завариваю себе крепкий чай, делаю пару тостов и безо всякого аппетита ем. Потому что надо. Жизненно необходимо. Как блядский робот, просто делаю и все.
…
- Позвони ему.
- И не подумаю, - прозвучало жалко. Чересчур жалко, так что Макс скривился, будто хлебнул лимонного сока.
- Потеряешь.
- А я не боюсь, - пожимаю плечами. Лежащие перед носом бумаги кажутся сгнившими осенними листьями. Противно пахнущие сыростью, затхлостью и гнилью. К подобному прикасаться – желания ноль.
- Не боишься?..
- Потерять его не боюсь. Уже, ну или теперь не боюсь. А смысл? Столько лет, столько разного дерьма. Аааа… к черту. Ему, блять, не надо, так мне подавно. Я прогнулся уже не раз, не два и даже не десять. И бегать за мужиком не буду, я за бабами-то не бегал никогда. Любовь - это, конечно, хорошо, но в меру. И отношения эти ебанутые себя изжили. Пуф - и нет их. Туда им и дорога. Так что, сорри, мой сердобольный друг, звонить этой скотине не буду стопроцентно, пусть идет на хуй, но не на мой. – К концу моей тирады у Макса лицо закаменело. В самом прямом смысле этого слова, а взгляд выражал лишь одно – «тебе пиздец», ну или «полный пиздец». Чем озадачил, к слову.
Поворачиваюсь, чтобы проследить траекторию его прихуевшего взгляда и натыкаюсь на невозмутимо стоящего у стола Маркелова. Выглаженный костюм, начищенные туфли, лоск и шик с блеском во всех проявлениях. Красивая тварь, надменно приподнявшая бровь. Любимая тварь, но держать не буду, да и не держал. Потрясающая тварь и, возможно, лучше не найду, хотя - стоп, я и не искал. Это та самая тварь, что хотела меня, та самая, что приставучая была похлеще колючки, впутавшейся в шерстяную ткань, стоит сейчас и с чувством собственного превосходства смотрит на меня, как на кучку зловонного мусора. И это после месячного отсутствия и ни единого звонка. Спустя МЕСЯЦ он возвращается каким-то чужим и почти незнакомым. Но все равно мои глаза следят за губами. Они отмечают перемены внешние, которых нет практически. Скользят по телу, каждый сантиметр которого знаком. Скользят… и я понимаю, что скучал, и как бы ни злился, вернуть все обратно был бы рад. Только не со своей подачи.
- И на чей же хуй мне идти, Филатенков? Не подскажешь? А быть может, проведешь? Путевой лист выпиши с подробным разъяснением, чтобы дорогу я нашел. А то авось заблужусь в мире хуев. Раз уж тебе настолько безразлично, не нужно, и ты, наш бедный мученик, устал от отношений ебанутых и от скотины неблагодарной в моем лице. Я, может, компенсировать это чем-то смогу, а? Ну… моральный ущерб тебе возместить. Ты только выбери чем. Заплатить могу, хотя, стой… то место, на котором ты сидишь, мной тебе дано. Те деньги, которые ты в себя вкладываешь - также. И ты мог бы воспользоваться советом друга и позвонить, спросить где я, а не строить из себя обиженную бабу с внезапно проснувшейся гордостью.
Молчу, сжав челюсть, смотрю на него исподлобья. С каждым последующим словом все чаще дергая ногой, отчего пряжка на штанах противно звенит о железную ножку. Нервирую, непонятно кого сильнее, его или себя. Но мне необходимо выплеснуть то, что наросло, что, словно гарь, слой за слоем накопилось внутри. Отвратительная накипь на душе. Чудовищная нужда в немедленном сексе либо насилии. И так как в кабинете мы не одни, да и подставляться под это блондинистое чмо после того, как он поступил, я не особо горю желанием – буду бить.
- Молчишь? О, ты всегда красноречив только тогда, когда тебя хочется заткнуть! Никакой ответственности, никакой заботы, нихуя.
- Создается впечатление, что ты ему хотел банально проверку устроить, а он, - палец друга уперся мне в плечо, - ее не прошел.
Приподнимаю теперь я бровь с вызовом, ухмылку задавив в зачатке. Проверка?! Серьезно? Ебануться. Что тут проверять-то? С ним я. И только с ним. Под ним, на нем, да какая, к черту, разница. Давно все решено, обговорено и забыто. Но нет же, надо все испортить.
- Не прошел, - голос режет слух, словно острым куском мела по гладко выкрашенной доске. Резануло так, что скулы сводит. Давно не слышал я эту тональность, слишком давно, хватило, чтобы забыть, насколько противным он может быть. И никакая любовь, а-ля приправа, безвкусную массу нашего разговора не спасет. Успокаивающе провожу короткими ногтями по внутренней стороне ладони, мягко, едва касаясь, поглаживая, устраивая себе мини-медитацию, мать ее, иначе кинусь на это уебище с кулаками. Как же злость все уродует, вы не представляете. Искажает реальность. А может, когда мы злимся, маски слетают, и мы видим настоящими тех, кого рисовали в мозгу иначе? Может, те идеалы, что полюбили мы – выдумка?
Озарение. Либо банально крыша едет, хер пойми. А меня на хохот пробивает. Противный. Каркающий. Вырывается уродливыми хрипами изнутри, а в глазах блеск. Вот какое оно, разочарование. Не болючее, нет, оно сумасшедшее. Безумное. И заполняет собой в мгновение ока, отравляя.
