— А это уже не моего ума дело, какие цепочки эта мадам носит. Трахнулись, и дело с концом. Я даже ее имя не помню.
— Вот как. Что ты там вчера устроил в середине зала? И с кем там мило беседовал возле подсобки, м?
— Допрос?
— Я просто забочусь о тебе, придурок. И, зная твое отношение к мужской любви, был, мягко говоря, удивлен, когда тот светлый парень тебя целовал, а ты как статуя стоял. Раньше бы ты оттолкнул, не задумываясь, так еще и череп за такое проломил бы.
— Я был обдолбан и нихуя не соображал. Блять, Макс, отъебись, и так настроение дерьмовее некуда, ты еще тут с вопросами, — грубить я не хочу, само вышло. Однако ж эффект произвело, хотя сомневаюсь, что именно тот, которого я изначально добивался. Мой друг прищуривается, и непонятный мне блеск появляется в глубине глаз цвета морской волны. Знаю ведь, что он легко, если постарается, сложит все по кусочкам и поймет, что совсем не блондинка у меня была всю ночь. И вообще, было бы правильно мне самому ему все рассказать, а возможно, и совета спросить, как действовать дальше, но непонятный страх сковывает внутренности и заставляет плотнее закрыть рот. Он, скорее всего, не поймет, высмеет и будет издеваться. Где видано-то, чтобы такого ярого гомофоба вдруг трахнули, причем с моего же согласия?..
Оставшийся отрезок времени разговор не вяжется. Я отмалчиваюсь и избегаю его прямого сканирующего взгляда всеми силами. Надо рассказать… у меня же от него тайн никогда не было и нет. Надо… но не могу я, не могу и все. Язык, онемевший, прилип к небу, не отодрать. Чувствую себя маленьким несмышленышем, который натворил дел и сидит виновато перед мамой, причем та не орет, не обвиняет и не ругает, она выслушает, вероятно, поможет, но я боюсь неведомо чего… Глупо — знаю, а сделать ничего не могу, пока что не могу, быть может, потом… когда все не так четко в мозгу сидеть будет, когда перестанет скрести меня внутри просыпающаяся обида вперемешку с сожалением и тоской.
Не понимаю самого себя, своих мыслей и ощущений. Все так бессвязно, сумбурно, тупо. Меня бросает из крайности в крайность, я уже кучу всего передумал, как отомщу Тихону, как буду, насмехаясь, втаптывать его в вонючую грязь с улыбкой, сочащейся ядом. Я целовал его мысленно, прижимался всем телом, забывая о существующем мире. Утопал в нем, срастался, проникал внутрь, поселяясь там, становясь единым целым. Я убивал его, душа собственными руками, пока кровь не хлынула из бледных губ и не окрасила багрянцем его подбородок и грудь. Смотрел, как расширяются от ужаса и вины его зрачки, как он, хватаясь дрожащими руками, пытается ослабить мою хватку, но проворные пальцы становятся словно из стали и сдавливают тисками его шею еще сильнее. Я почти явно слышал хруст, как она ломается, и безвольно повиснет голова с уже остекленевшими глазами.
И именно глаза. Это болото вязкое, мутное, тягучее. Они везде. Всегда всплывают. Целую я его или убиваю. Унижаю или ласкаю. Глаза везде. Они обличают, они вскрывают меня без ножа, разрывая грудную клетку, копошатся в моем мозгу, прожигают насквозь. Я с ума схожу…
…
Ночь не принесла облегчения. Я дрочил, как умалишенный, несколько раз, натирая нежную кожицу от остервенелых движений. Вгрызаясь в подушку, чтобы заглушить позорно рвущиеся стоны. Обезумел, не иначе. Ясно ведь, как божий день, что на него самого, как на человека, как на личность или потенциального партнера, мне плевать, так глубоко и высоко, что вы не представляете. А вот тело хочу. Его хочу, всего хочу, от кончиков пальцев до кончиков волос. Впиваться в смуглую кожу зубами. Кусать соблазнительно-мягкую кожу, дышать, ощущая этот гребаный запах апельсинов. Наматывать на пальцы длинные золотистые пряди, тянуть до боли и ловить шипение губами, с улыбкой. Издеваться, а после становиться ласковым и нежным. Помешательство. Абсолютное помешательство, или это все так, потому что так свежо пережитое?
…
Пробуждение немного странное. Я, просто открыв глаза, стал бездумно изучать потолок. Не моргая, не глотая, не дыша практически. Лежать и смотреть, понимая, что вокруг меня какой-то гребаный апокалипсис, который изменил мою жизнь, махом перевернул с ног на голову, а я беспомощен. Абсолютно по-детски, немного трусливо, но беспомощен. Все течет, движется вперед неустанно, а я, как зритель, стою и наблюдаю. Моя жизнь. МОЯ ЖИЗНЬ меняется, а я просто наблюдаю, вместо того, чтобы натянуть удила и самому менять направления. И надо было мне косячить… Колоться начал, с жиру беситься, курить как пропащий, убиваясь чертовой марихуаной, словно она живительна, а не разрушающа. Глупый, тупой, ненормальный, безмозглый кретин. Неполноценный…
