В отеле молча идем до номера. Он четырехместный, естественно, люкс и поделен на две части, как квартирный блок. Все в бежево-кофейных тонах, отчего создается впечатление уюта и тепла, что ли. Уж поверьте, что оно так, ибо побывал я в гребаной куче различных номеров и этот один из лучших. И не потому, что он дорогой и напичкан последними новинками, как техники, так и мебели, не из-за дизайна. Просто здесь все как-то приближено к домашнему. Тона выдержанные. Полотенца мягкие, пушистые. На диване плед лежит и пара подушек. И нет этой противной кожи, нет выебистых стеклянных столиков и тому подобного. Везде дерево, мягкие ткани и тяжелые красивые шторы. В углу стоит огромная ваза с искусственными цветами, зато на столе на высоких ножках букет роз без всякой лишней мишуры, просто цветы в обычной продолговатой, словно колба, и полностью прозрачной вазе. Красиво. Люблю розы, особенно алые и темно-бордовые, порой настолько темные, что кажутся черными.
На ходу скидываю куртку, бросаю ту на диван. Шморгаю носом, краем глаза заметив недовольный взгляд Макса. Знаю я, что мне, как никому в группе, болеть противопоказано, особенно на гастролях, но телу не прикажешь, хотя я думаю, отделаюсь легкой простудой. Пара дней соплей, сухого кашля — и как огурчик буду. Стягиваю потную майку, что так и липнет к телу, закидываю в чемодан ее, вытаскиваю чистую одежду и, едва уже переставляя ноги, иду в душ.
— Я тебе таблетку растворил и поставил на прикроватную тумбочку. Для профилактики, капсулу антибиотика оставил там же, выпей и спать.
— Ага, мам, — сонно отвечаю заглянувшему ко мне в ванную другу.
Горячая вода размаривает меня вконец, глаза уже слипаются, веки стали неприятно-тяжелыми… Тело ватное, состояние амебное. Кошмар, блять.
Лениво тащусь к кровати, вытирая голову и вздрагивая, когда на пропаренное тело капает холодная вода с кончиков волос. Выпиваю залпом теплое кислое пойло. Глотаю капсулу и забираюсь в постель, большущую, двухместную. Закутываюсь по самые уши в одеяло, утыкаюсь покрасневшим носом в подушку и отключаюсь, как только веки опускаются.
Просыпаюсь уже к вечеру, судя по тому, как темно за окном. Что неудивительно, ведь темнеет все раньше, зима ж, сука, на носу. Выползаю из кровати, ежась от прохлады, стоящей в комнате. Потягиваюсь всем телом. Мышцы неприятно ноют, уши так до сих пор и заложены, видимо, и вправду простыл я. Глаза болят, сухо царапающиеся об веки. Облизываюсь и, сгрызая сухую кожицу с губ, естественно, до крови, стараясь бесшумно переставлять ноги, иду в соседнюю комнату, которая а-ля прихожая. Общая между двумя блоками.
Косуха моя валяется теперь на кресле. Телик тихо бормочет, а на диванчике в обнимку лежат красавцы. Один между ног у другого. Пашка видимо задремал, лежа на Максе, смешно уткнувшись носом в подставленную шею.
— Как ты? — Встречаюсь с синими глазами друга, что лежит под своим любовником.
— Жить буду, — тихо отвечаю и сажусь напротив них, подобрав под себя ноги.
— Будешь, выбора нет у тебя. Что ты там вчера устроил? Коля звонил недовольный, сказал, что журналюги рыскали по той вечеринке. Он отловил уже в интернете пару фоток, где тебе слишком хорошо. Видок еще тот, как минимум пьяный, как максимум — уделанный в щи. Ты что принял-то вчера, что тебя так вставило?
— Не поверишь. Чист, как стеклышко, по всем статьям. Пить не хотелось, наркота там какая-то стремная была везде, а травку я еще перед концертом убил, следовательно, в клубе меня, наоборот, отпустило.
— Допустим. Тогда что за снимки полуоргии прямо посреди танцпола?
— Явно преувеличено. Пара поцелуев, танцы, не более.
— Ой ли?
— Именно, — стягиваю подушку с их диванчика и подсовываю под спину, откинувшись удобнее.
— На тебя это не похоже, ты не останавливавшееся на полпути.
— Теперь вот так… — неопределенно хмыкнув, отворачиваюсь, начиная изучать интерьер. Я говорил, что здесь люстра красивая? Как виноградные гроздья и явно с позолотой.
— Что с тобой? — Мое подвешенное состояние легко улавливается. Давно пора привыкнуть к тому, что Макс знает меня местами лучше, чем я сам. — Ты больше недели сам не свой. То слишком задумчив, то не на шутку развязан, словно выбить из головы что-то или кого-то пытаешься. Я не против твоих отрывов, расслабляться не просто можно, даже нужно, но, Гер, я волнуюсь, когда вижу, что у тебя сердце не на месте. Я бы хотел ошибиться, но боюсь, ты потерян.
— Есть такое, — решаю признаться. Скрывать все равно от кого-кого, а от него смысла нет. Я слишком многим ему обязан, чтобы вот так задраить створки души своей и валить молча по жизни, трепля его нервы. По-хорошему, Максу лично от меня памятник при жизни надо воздвигнуть за терпение, умение выслушать и дать пинка, если нужно. А еще… еще мне до жути нужно выплеснуть все, что скопилось внутри. Счистить этот гребаный осадок. Терпеть это все одному слишком сложно.
— А поподробней?
