Паша в самом деле психованно насиловал ноутбук, когда мы вошли. А еще жрал пиццу с кукурузой, любимую Макса и ненавидимую им. Хотя, когда он злой, обиженный или виноватый, то начинает жрать все без разбору. На Максима он не смотрел, активно делая вид, что пиздец как занят разглядыванием какого-то бреда на ютубе. И зря… ибо если первый игнорил, то второй методично заливался вискарем у меня в комнате, развалившись на кровати с пустым взглядом прямо в стену. Хотелось дать по симпатичному еблишку блондинке. Вот подойти и этим же ноутом в его руках проломить череп, но Макс попросил не влезать, сказал, им не по пятнадцать — сами разберутся или не разберутся, но уж точно должны все сделать они, не я.
Вечер стремительно приближался. За окном, медленно оседая на землю, падал первый в этом году снег. Красиво. Одиноко. И охуенно грустно.
Зима для меня тяжелое время. Депрессивное. Меланхоличное.
Зима — время непрошенных воспоминаний. Похороненных где-то там глубоко на девять месяцев. И воскресающих на оставшиеся три.
Зима чертовски отвратительная пора года. Она никогда и ничего хорошего мне как не принесла, так и не приносит.
Зима — это время моих сомнений. Самокопаний. И, зачастую, посещения города моих корней.
Раньше я любил снег. Любил подолгу гулять на заснеженных улицах, отмораживая руки и нос. Лепить с братом разные причудливые вещицы. Валять друг друга в сугробах, сыпать за шиворот быстро тающие белоснежные хлопья. А после мокрыми и смеющимися бежать домой или в ближайшее кафе, чтобы выпить почти залпом обжигающий чай или же какао. Съесть по пирожному, причитая, что они слишком сладкие, а после снова смеяться тому, что мысли сходятся, и строить планы на будущее. Именно гребаной зимой мы с Сеней смотрели вперед с надеждой. Именно она вселяла надежду, она словно давала обещание своей сказочной атмосферой, что все когда-нибудь сбудется. Все будет.
Не будет.
Не сбудется.
Никогда, черт возьми, не сбудется…
НИКОГДА.
Ничего уже не изменится… и пора бы смириться, а я не могу.
Как же это сложно. Вот так, из года в год понимать, что время идет, я живу, все живут, а их нет. Нет мамы, нет брата, что был половинкой души моей, и даже отца, мудака, тоже нет в жизни моей. Хотя именно он мне и не нужен. Наверное.
Треть пачки сигарет скурена к хуям. Настроение ниже плинтуса. А мои друзья в данный момент убиваются по разным комнатам, наплевав на меня. Суки. Но да ладно, у них своих проблем хватает. Хотя немного обидно то, что моя квартира как перевалочный пункт. Для этих двоих. Остальные отчего-то перестали заходить так часто, как раньше. Только редкие звонки, когда мы не вместе колесим с концертами. С банальными: «Привет, мудило, ты как, не сдох еще? Ну и окей, береги связки, пей яйца, только не свои, куриные». Это крылатые слова Лехи. Коля вообще звонит только Пашке теперь. Я ж, типа, провинившееся говно, которое только и может, что нервы трепать. Уебище лесное, дебилоид редкостный, кретин тупоголовый. Зато когда концерт: «Фил, туда иди, то делай, с теми и вон с теми, и вон там. Молодец, тяни выше, больше секса, больше энергии. Интервью. Общение с фанатами. Улыбку шире, ты, блять, не на похоронах. Что с лицом? Лимона съел? Не станешь вести себя нормально, я тебя этими твоими, блять, лимонами закормлю нахуй». Ну а потом оказывается, он просто нервничает, и жена у него дура, а любовница еще хуже, и все его бесит, и так далее. И гитару он мне купил ту, которую я хотел, и даже с чехлом на заказ. Душечка, мать его. Волчара ебаная в дорогой овечьей шкурке. Но я ему много чем обязан. Да всем почти. Потому молчу в тряпочку, покорно въебывая предписанное.
— Я в ванную, — пройдя мимо кровати, на которой эти придурки мирятся, говорю. Сгонять уже не стал, хотя мое обиталище место священное, но да ладно, сменю простыни…
В ванной отлеживаюсь не менее часов двух, двух с половиной. А может, и того больше. Пальцы уже давно гармошкой. Меня нехуевенько так разморило. Тело — желе, короче. Мозги — точно та же субстанция. Потому решив, что пора бы мне уже вываливаться из этого прекраснейшего места и, пожрав предварительно, завалиться спать и отоспаться по-человечески впервые за неделю, выхожу. В комнате, как и ожидалось, оказалось пусто. То ли они решили вспомнить, что моя кровать — священная обитель, то ли куда-то, суки, смотались. Но в зале бормочет телик, так что кто-то точно здесь есть.
Взлохмачивая влажные волосы, с кончиков которых противно капает за шиворот майки, плетусь на звук, так сказать. Да вот хорошо, что я не сильно разогнался. Потому, едва я подхожу к входу в необходимую мне комнату, торможу, услышав «прикрытый» пиздежом телика разговор.
