— Тебя каким, собственно, ветром ко мне занесло? — спокойно себе залезает на меня полностью. Утыкается лицом в шею.
— Мешаю?
— Глупый вопрос, не находишь? Особенно тогда, когда я на тебе лежу. Удобно. Тепло. Мягко. Нет, не мешаешь.
— Как твоя задница поживает?
— Недееспособна ближайшие дни.
— Хуево.
— Ага, — зевает и ерзает. Специально или нет, не интересуюсь, подхватив пальцами подбородок, приподнимаю его лицо и целую. Как-то до непривычного для себя же трепетно, с несвойственной мне нежностью. Прижимается сильнее, хотя куда уж там, и так вдавил собой в матрац, даже дышать тяжело стало. И уж лучше задохнусь вот так под ним, чем отпущу.
Страстью нежность прогнана. Поцелуи выпивающие, высасывающие. Тела напряженные.
— Сука ты апельсиновая. Спать же теперь не смогу, — шепчет в губы, а я лица его не вижу, темно. Глаз выколи.
— Сможешь, — перекатываюсь, подминая под себя, запускаю руку в его штаны, сжимая в руке рвущийся из одежды на волю стояк. Как же легко его завести. Льстит. Он ведь со мной такой. Именно со мной. Глажу вздыбленную плоть, скольжу ладонью во влажной длине. У самого крыша едет, медленно, но верно.
— Вместе, — расстегивает нетерпеливо джинсы мои. В моей руке наши члены, горячие, трущиеся друг о друга. Его рука на моей, темп задает, его губы на моих с рваными вдохами. Дрожит. Чувствительный до сумасшествия. Стоило обдать горячим дыханием влажную от поцелуя шею, как выгибается сильнее, резко рванув рукой сверху вниз и плавно вверх подняв.
Так мало нужно, чтобы взорваться.
Как мало нужно, чтобы чувствовать себя цельным. Рядом с ним цельным.
И как правильно вот так кончать вместе. Когда сперма, смешанная, по рукам стекает.
Хочу быть с ним всегда.
Хочу его всегда.
МНОГО.
Рядом.
К себе.
Приклеил бы, обмотал бы пластырем вокруг наших тел, как в куколку. Я и он. Остальное нахуй.
— Салфетки на нижней полке в тумбочке, возьми, я не дотянусь.
Достаю и вытираю его руку, свою руку. Лежит, раскинувшись, даже штаны назад не натянул. Скотина наглая. Наклоняюсь поправить его одежду и, не удержавшись, облизываю уже опавшую плоть, слизав капельки семени, а после надеваю спортивки.
— М-м-м, вкусно?
— Дать попробовать?
— С твоих губ? Давай, по-другому — нет.
— Брезгуешь?
— Сосать не мужское дело. Не то, чтобы противно, просто дико и неправильно. Не представляю себя с членом во рту.
— Узко мыслишь, — не став спорить, поднимаюсь к его губам. У всех свои заебы, и некоторые со временем уходят. Нет? Так нет. Минет делать никто не обязан. Я захотел — я отсосал. Он не хочет — он не сосет. Все проще простого. Пусть хоть так, главное — рядом, главное — подпускает.
— Целуй и спать.
Так и поступаю, укрыв по самые уши его. И еще долго не могу уснуть, хотя он давно тихо сопит мне в плечо. Думаю ни о чем. Просто мысли витают далеко-далеко. Пытаются будущее усмотреть, что невозможно…
========== -21- ==========
POV Герман.
— Убери руку, — огрызаюсь шепотом и уже в который раз спихиваю его настырную ладонь со своего бедра. Нет, я, конечно, давно в курсе, что он идиот, но, блять, настолько? Настолько, чтобы сидеть и тискать мою ширинку, намереваясь внутрь влезть? Это, пардон, но пиздец.
— Расслабься ты, мы на последней парте, в аудитории шумно и под партой нихуя не видно, ты панель видишь, в которую ногами упираешься? — заискивающе шепчет, не упустив возможности, отстраняясь, пройтись губами по открытой шее. Где, по моей убедительной просьбе, он не ставит засосов, чего не скажешь о плечах, спине, животе, ну и так далее.
Панель-то я, мать его, вижу. А еще вижу тридцать человек, которые от моего неосторожного жеста могут все понять. Ему, может, и глубоко насрать на то, что и кто подумает, а мне такого счастья не надо. Одно дело — дома и в кровати, когда только вдвоем, а здесь? На людях? Ебануться.
— Тихон, сука, не зли меня, — перехожу на шипение, но скинуть его руку, что уже успела расстегнуть ширинку и пробраться внутрь, не могу. Ибо в этот самый момент в меня вперила свои черные глаза-пуговки наша зав. Знаете, как любят делать преподы? Рассказывает материал и пялится, вот просто так бессмысленно, выбрала точку, в которую можно тупиться, и пиздит себе на здоровье. И что тут прикажете делать?
— Т-ш-ш, тебе понравится, — рука крепче сжимает моего предателя. Который, несмотря на то, как яро я сопротивляюсь, подбирая выражения позаковыристее, да обзывая пообиднее, уже по стойке смирно стоит.
Что скрывать? Это чертовски приятно и остро. Непривычно. Ново. И крышесносно, как и все с ним… Когда адреналин начинает медленно разливаться по телу, в висках все громче пульсирует кровь, а руки приходится сжимать в кулаки, иначе дрожь пальцев может выдать мое неспокойствие.
