Остановился очередной автобус, пронзительно скрипя тормозами, забрал ещё часть народу. В следующий Матвей уже рассчитывал втиснуться сам.
Слова приятеля бередили душу. Матвей жил хоть и небогато, но и не нищенствовал: снимал за половину месячного жалования комнату в кирпичном доме, а не в бараке, как большинство рабочих, питался сыто, хоть по ресторанам и не ходил. Одежда старая – так его и не тянуло на обновки: носил, пока носится. Копил. И скопленные за три года пятьсот целковых бережно хранил зашитыми в матрасе. Правда, жены и детей у Матвея не было, в отличие от большинства товарищей по цеху: после смерти супруги замкнулся в себе и решил оставаться бобылём, покуда совсем не загнётся от одиночества. А другим жилось тяжело, он это хорошо знал: не было на заводе рабочего, который не мог бы пожаловаться на своё неказистое существование.
– Вон Игнашке, в наследство трёхкомнатная досталась, – продолжал Ефим. – Если б всем так везло! Но нет везенья рабочему человеку – только кабала. Как можем, так вертимся. И ладно, вертимся – грех роптать, пока живы-здоровы. Так ведь грабят же! Буржуи проклятые на наших горбах ездят, да ещё понукают. Господин Сахаров вон в Америках всяких живёт на широкую ногу, да в ус не дует. А чем он заслужил такую благодать? Вот кабы завод нам принадлежал, рабочим, так этих паразитов с их кликой не нужно было бы кормить. Правильно же я говорю?
– Наверное, – пожал плечами Матвей.
«Ага, так и отдадут вам, – усмехнулся он про себя, – пересажают всех, и дело с концом».
Идеи витали в воздухе, заводились в головах личинками, которые подтачивали вековые устои. Рано или поздно прежний порядок должен был рухнуть – этого-то рабочие-партийцы и желали, чтобы затем построить на обломках старого, замшелого общества свой новый, как они считали, справедливый мир. Вот только когда настанет этот день? И настанет ли вообще? Матвей очень хорошо знал их идеи, но веры не хватало. Скорее буржуи позовут полицию, жандармов и солдат, чтобы перестрелять и перевешать неугодных, чем позволят посягнуть на свои заводы и свою власть. И не хотелось ему оказаться в числе поставленных к стенке, хоть и ненавидел он до глубины души существующие порядки. А Ефим верил в справедливый мир, Ефим собирался бороться. А может, просто доведён был мужик до последней черты, когда на всё уже готов, лишь бы не как сейчас.
Подъехал автобус набитый битком. Приятели кое-как втиснулись на последнюю ступеньку, дверь за спиной со скрипом захлопнулась, придавив их к впередистоящим пассажирам. Автобус тронулся.
***
Газовый светильник пристроился на краю комода, его тёплый свет падал на пожелтевшие обои ближайших стен, оставляя в тени дальний угол с кроватью, что частично пряталась за старинным, потемневшим от времени гардеробом на изогнутых ножках. На окне висели выцветшие занавески в цветочек, у окна стоял столик, захламлённый всякой всячиной. Дощатый, облезлый паркет уютно поскрипывал под ногами Матвея, который уже час расхаживал взад-вперёд, придавленный грузом раздумий.
Взгляд падал то на комод, то на занавески, то на икону, притаившуюся в темном углу на прибитой над кроватью полочке. Икона принадлежала бабе Марфе – хозяйке квартиры. Убирать не стал: подумает ещё чего недоброе.
Матвей давно не молился. Наверное, с тех пор, как забрали отца. Порой он ходил на праздничные литургии и изредка на воскресные – но то лишь для отвода глаз, чтобы соседи не заподозрили дурного и не доложили околоточному. Привык. Так было должно, так – правильно, иначе полицаи мигом сцапают и сгнобят, как сгнобили отца. А оно надо? Ради каких таких великих идей? Отец-то имел идею, он часто рассказывал о том, во что верил – но то был не Бог со старой, запылившейся иконы, то был новый мир, где всех ждало счастье. Матвей тогда мало чего понимал. Зато многое уразумел Виктор, родившийся на три года раньше Матвея. Он впитал идеи и посвятил себя тем идеалам, ради которых жил и умер отец. Матвей же понял лишь одно: не следует публично выражать своё несогласие с порядками, даже если они тебя не устраивают – тогда хоть цел останешься.
И тем не менее, цепкие лапы полицаев и жандармов постоянно тянулись к нему. Он не знал, что делает неправильно: живёт тихо и смирно, против моральных устоев и власти не бунтует, терпит угнетение и несправедливость, как завещал Господь, которого, по словам отца, придумали попы. Но родственные связи покоя не давали, а брат был, как заноза в заднице: видеть не видишь, а жить мешает. «Но я-то не с ним, – возмущался в мыслях Матвей, – и не хочу быть с ним. Я сам по себе. Кому я чего сделал плохого?»
– Да не собираюсь я за него впрягаться, – проговорил он вслух. – Какого хрена?
