Сел на кровать, пружины жалобно заскрипели. Перед Матвеем стояла серьёзная дилемма. Завтра забастовка, большинство цехов прекратят работу, и народ соберётся у заводоуправления, дабы выдвинуть руководству требования. Матвей всегда держался в стороне от подобных мероприятий. Увольнение, арест, каторга – ничего из этого его не прельщало. Штраф тоже получить не хотелось. Конечно, не все попадут под удар: первоочерёдно схватят зачинщиков, тех, кто громче всех кричит, вроде Жоры Семёнова… и его, Матвея Цуркану. Ведь он априори виноват!
А с другой стороны, он – часть трудового коллектива, которого всегда будто бы чурался. Прежде товарищи просто косо смотрели, а сейчас уже открыто обвиняют в стукачестве. И ладно Кондрашка – пьяница и дурак. А если другие подхватит? Вчера кто-то что-то ляпнул, а сегодня уже весь цех болтает – так всегда происходит. А если снова дать задний ход и не выйти на стачку? Среди рабочих тоже имелись свои законы и правила, и им приходилось следовать.
– Да будьте вы все прокляты! – выругался Матвей. – Гадство-то какое! Что ж так с роднёй не повезло!
Встал и выключил светильник. Комната погрузилась во тьму. Только фонарь робко прокрадываясь тусклым отблеском во мрак помещения. Матвей, как был в одежде, так и завалился на кровать. Из-за стены просачивался глухой гул голосов, наверху кто-то ходил, кричал младенец. Дом, как всегда, дышал обыденным, монотонным бытом, жил чередой радостей и бед своих квартирантов. Стены его давно пропитались серостью повседневных разговоров, грязью нестиранных простыней, вонью пищевых остатков. Матвей лежал и смотрел в потолок. Он ощущал мир, что суетной теснотой толпился вокруг, давил безысходностью.
«Нет, я не предатель, – решил Матвей, – пойду со всеми, и будь, что будет. И пусть хоть одна сволочь попробует язык распустить. Убью гада! Совсем совесть потеряли. А жандармы… Да пёс с ними! Надо же иметь какую-то гордость. Иначе всю жизнь пресмыкаться можно».
Утвердившись в этой мысли, Матвей закрыл глаза. Сон пришёл быстро: усталость вяла своё.
***
Улица кишела людьми. Вокруг, куда ни глянь – серые бесформенные пальто. Они шли и скандировали лозунги, несли флаги, что красным и чёрным пламенем метались над головами, словно желая сорваться с древков и улететь в свинцовое небо. Радостные, взбудораженные люди разговаривали и хором что-то кричали. Народная река текла меж домами, а Матвей стоял истуканом и не понимал, что происходит. Куда идут? Зачем?
Мерные удары. Они звучали в глубине городских кварталов, вначале тихо, приглушённо, потом всё громче и громче. Матвей прислушивался, ждал. А люди шли, не обращая внимания. Наконец, грохотать стало так, что земля содрогалась под ногами, словно кто-то большой шёл по соседней улице. Медленно шёл, не торопясь. Стёкла дребезжали, асфальт ходил ходуном. В душу закрадывался ужас, и Матвей зашагал вместе со всеми, желая убраться подальше, пока не поздно. Постоянно оглядывался – никого, только серые пальто и яркие флаги. Колени дрожали, подкашивались ноги, которые ни с того, ни с сего стали ватными. Как же тяжело было ими двигать, как же тяжело ступать по колючей мостовой!
А люди текли нескончаемым потоком в счастливом неведении, не знали, что им грозит. Матвей же знал, точнее, чувствовал, вот только словами выразить не мог. Шёл и оглядывался. Он не видел то гигантское существо, которое скрывалось за домами, и казалось, нет ничего ужаснее, чем узреть его. «Почему не бегут?» – думал Матвей. – Чего ждут? Оно же всех нас растопчет!» Матвей ускорил шаг, а грохот – всё ближе и ближе… Матвей побежал. Точнее, хотел побежать, но ноги не слушались, словно приросли к земле. Удары гремели совсем рядом, за углом… Чудовище раздавит, чудовище не пощадит. Ужас сковал тело, Матвей понял, что не может сдвинуться с места. Закричал. Проснулся.
Лежал и смотрел в потолок, на котором оставил еле заметный след свет уличного фонаря. Опять тот же сон! За последний год он повторялся третий раз, почти один в один, но сколько бы Матвей не размышлял над его содержанием и смыслом, понять ничего не мог.
Дом стих, уснул, смолкла жизнь на несколько коротких часов. Только будильник, что стоял на комоде, нарушал тишину тиканьем стрелок, да гул редких машин долетал с улицы. «Это просто сон, – подумал Матвей, успокаиваясь. – Нет никаких чудовищ».
Грязь всхлипывала под ботинками, умершая трава шелестела сухим шёпотом. Корпус автомобиля, сплошь покрытый ожогами ржавчины, застрял в плену вездесущего кустарника. В луже – гнилая деревянная лошадка. Павел присел на кусок бетонной плиты у дороги. Уже пару часов бродил, а вокруг – одно и то же. Похоже, многие годы тут не ступала нога человека. Накатило отчаяние.
Из зарослей репейника за одиноким путником следила грустная морда разбитого трактора, за спиной нагромождением балок и перекрытий торчал огрызок многоэтажного дома, обнажившего свои внутренности – пустые, выгоревшие комнаты. По другую сторону дороги в траве тонули груды преющих брёвен и чёрные печные трубы. Небо плыло над головой бесцветным киселём.
