Даже книги кое-какие прочла. Прочла труды довоенных философов, учения которых легли в основу программ всех ныне существующих партий, прочла, точнее с запоем проглотила, книги отечественных идеологов, запрещённых в империи. И тогда она поклялась себе, что посвятит жизнь борьбе за справедливое общество, вступила в «новсоц», и с тех пор трудилась, не покладая рук, не только на заводе, но и в подпольной организации.
Слушая её рассказ, Матвей всё больше проникался к Тамаре уважением. С одной стороны ему казалось, что затеи эти пусты и опасны, но видя самоотверженную преданность делу, стойкость и отвагу, с которой девушка шла по жизни, не мог ей не восхищаться. И никак его не прекращала глодать червоточина: он-то пошёл иным путём и остался в стороне, когда другие кровь проливали, жертвовали за что-то большее и лучшее. «Ерунда, – отмахивался Матвей от навязчивой мысли, – я-то тут каким боком? Каждый сам себе путь выбирает».
На улице звучали далёкие, еле слышные хлопки, Матвей не сразу обратил на них внимание.
– Стреляют что ли? – он прислушался. – За рекой? Или на южной?
Тамара замерла на минуту, хмуря брови, а потом сказала:
– Да, происходит там что, а я тут сижу без всякого занятия.
Около получаса звуки выстрелов теребили душу опасной неизвестностью, а потом смолкли.
Когда же дело близилось к ночи, пришли они. По ступеням затопало множество ног, в замке защёлкал ключ, и в квартиру громким шуршанием пальто и шарканьем ботинок ввалились молодые люди – человек двадцать. С ними были Егор Гаврилыч, какой-то низкорослый мужичок в очках с толстой роговой оправой и ещё одни – худощавый с благородными, строгими чертами испещрённого оспой лица. Этот последний носил волосы, стянутые в хвост, и аккуратную бородку – вылитый священник, только рясы не хватает.
Вместе с гурьбой народа ворвались утренняя сырость и холод. В квартире стало тесно, суетно, неуютно. Но молодые люде не шумели, говорили в полголоса и сразу же разбрелись по комнатам. Там загремели ящики, заклацали затворы. Теперь-то Матвей понял, какой запах ощутил, когда только вошёл, – то был запах тротила. Тут находился склад оружия, и наверняка – мастерская по изготовлению взрывчатки.
Егор Гаврилыч, мужичок в очках и худощавый собрались на кухне за столом. Снова на плите загудел чайник, Тамара засуетилась, готовя гостям поесть. Матвей же сидел, вжавшись в угол, и изучал незнакомцев. А те, как вошли, поздоровались с ним за руку и занялись своими разговорами, не обращая больше на Матвея никакого внимания. Были эти трое серьёзны и сосредоточенны, сразу чувствовалось: занимаются люди важным делом, даже говорили размеренно, взвешивая каждое слово. У мужичка в очках Матвей заметил кобуру под полой расстёгнутого пиджаком, худощавый же был одет аккуратно и представительно, словно чиновник какой: серый приталенный китель с блестящими пуговицами, брюки со стрелками, лакированные туфли, чистые, между прочим – знать, не на своих двоих сюда притопал. Относились к нему остальные с особым уважением, хоть и общались все на равных, по-свойски. Худощавый говорил вкрадчиво, но уверенно, и за каждым словом его ощущалась некая внутренняя сила. «Знакомая физиономия», – Матвей точно видел его, а вот где именно – забыл.
В квартире собралась самая настоящая вооружённая банда. До сего момента Матвей толком не проникся грядущими переменами, а сейчас прочувствовал всем своим естеством: назад дороги нет. Стало грустно, обуяла тоска по привычному укладу, по ровному, обыденному течению жизни, которое оказалось безвозвратно нарушено событиями сегодняшнего дня. Почва из-под ног уходила, Матвей висел в пустоте, теряя последнюю опору. А вокруг сгущался мрак, и лишь тусклый светильник на столе подрагивал керосиновым пламенем – единственной спасительной соломинкой в страшном ненастье.
Тамара с порога пристала к Егору Гаврилычу с расспросами о забастовке и прочих событиях в городе.
– Мало хорошего, – ответил он, садясь за стол. – По бастующим стреляли, арестовали нескольких активистов. В центре люди тоже выходили на митинг. Против них вывели солдат гарнизона. Понятно, чем закончилось.
– И что теперь делать? – Тамара выглядела обеспокоенной.
– Продолжать надо, снова народ собирать. Сопротивляться. Идти на попятную – не вариант. Только не сейчас.
– Надавим, – добавил мужичок в очках. – Заводы будем брать.
– Хватило бы сил, – задумчиво произнёс Егор Гаврилыч. – Мало оружия, людей мало...
– Посмотрим, – сказал мужичок.
В разговор вступил худощавый:
– Анархисты уже подняли свои дружины. Остаться позади никак нельзя. Пролетариат должен встать во главе революции. Боюсь, товарищи, мы и так слишком поздно спохватились.
– А мне кажется, наоборот, рановато, Илья Геннадьевич, – обратился мужичок к худощавому. – Спешка при ловле вшей хороша. Суетимся. Я б повременил. Нет ещё той сплочённость, что б вот так взять, – он потряс кулаком, – и все разом ударить. Разобщённость присутствует среди рабочего класса.
– Да, – устало проговорил Егор Гаврилыч, – Борис прав.
