– Ну так свои же, мужики нашинские, русские, – Синичкин удивлялся искренне. В нём не было и тени лукавства – одна бестолковая простота. От такой простоты даже противно становилось. «Наивный дурачина», – ругался про себя Аркадий. Редко, кто из допрашиваемых вызывал столь сильное раздражение, и возможно, виной тому явилась накопившаяся усталость, но профессиональная этика требовала не выказывать эмоций:
– Почему решил, что свои? Они выступили против твоего императора, разве они могут оставаться «своими» после этого?
– Да как же против императора, ваше высокобродь? Никак нет, – унтер-офицер замотал головой. – Не видали мы такого.
– Против императора, против Отечества и Бога. Никак иначе.
– Да не правда это, ваше высокобродь! Они же только сокращение трудодня требовали, да чтоб жалование вовремя платили. Безоружные – как же они против императора пойдут?
– От кого ты получил сведения о требованиях? – Аркадий не спускал с простака унтера пристального взора.
– Да как же, ваше высокобродь? Все ж знают.
– Кто знает? Кто конкретно тебе об этом говорил?
– Дык это... – Синичкин замялся. – Дык я же и письма из дому получаю, как же не знать? Дык и сам видал, что по чём. Не всю же жизнь – в солдатах. Слепой, что ли я, ваше высокобрдь?
«В войсках началось разложение», – констатировал про себя Аркадий. Пропаганда просачивалась повсюду, как вода просачивается в любую незаткнутую брешь. Рабочие, интеллигенция, а теперь ещё и армия. Аркадий должен был остановить напасть, заткнуть бреши – в этом его святой долг, ради этого он сидел тут до самой ночи, допрашивая простофиль-работяг, вместо того, чтобы пойти домой к семье. Каждый человек, каждый ум – есть такая брешь, через которую просачивается зараза – гниль, подтачивающая основы государства, многовековые устои, коими держалось Отечество. Следовало вырвать заразу с корнем, но пока Аркадий лишь пропалывал вершки наподобие этого нерадивого унтера, корневище же прорастало всё глубже и глубже, давая сотни и тысячи побегов взамен выкорчёванным, и чем дальше Аркадий вгрызался в грунт, тем сильнее ощущал собственное бессилие.
Довольно быстро Аркадий вытянул из унтер-офицера Синичкина фамилии сослуживцев, от которых тот набрался «мудрости» – всех их предстояло проверить. А ещё надо посмотреть переписку. Странно, что военная цензура пропускает письма антиправительственного характера – может, и в цензурном комитете засели предатели? В любом случае, унтер-офицера Синичкина теперь ждал трибунал, а Аркадию предстояло ехать домой, ибо за работой он и не заметил, как пробила полночь. Вчера почти не спал, а сегодня с раннего утра – уже в управлении. И тем не менее пламя кровавого безумия разгоралось. Бунт не удавалось пресечь, и что ждало впереди, только Господу было ведомо. Аркадий чувствовал, что не справляется, не оправдывает доверие начальства и императора, и от этого на душе становилось ещё тяжелее. А потому и домой сегодня он ехать не собирался.
Вчера, наконец, наметился успех: появился шанс выйти на подпольную сеть. Но когда вечером на квартиру Матвея Цуркану, брата небезызвестного товарища Молота, приехала оперативная группа, того и след простыл. Аркадия душила досада: почему он не арестовал рабочего раньше? Чего ждал, на что надеялся? Надо было сразу везти в управление и давить, давить, пока не расколется. А теперь ищи свищи ветра в поле. Корнету Нежину приказал на всякий случай устроить засаду, покараулить денёк, но на успех не сильно рассчитывал: если Цуркану младший пронюхал об облаве, в городе он точно не останется. Придётся прорабатывать другие зацепки.
«Глупо получилось, просчитался», – корил себя Аркадий, поднимаясь в свой кабинет на втором этаже.
Тесная комнатушка с высоким окном казалась верхом уюта после целого дня, проведённого в подвале управления. Лакированный стол, сейф, печатная машинка, светильник и телефон – ничего лишнего, всё на своих местах. Аркадий любил порядок. А на стене неизменным атрибутом офицерского кабинета висела картина, с которой смотрел человек лет сорока в гвардейском кителе с пурпурной атласной лентой через плечо и медалями. Гордость и величие веяли от портрета: благородное лицо, пышные усы, сросшиеся с бакенбардами, статная осанка. Император с картины всегда смотрел по-разному, словно знал обо всех успехах и ошибках Аркадия, и в зависимости от этого взглядом выказывал одобрение или недовольство. Сегодня укор ощущался в глазах государя.
Подойдя к столу, Аркадий взял трубку телефона, несколько раз крутанул диск, набирая знакомый номер. Гудки. Потом усталый женский голос:
– Алло.
– Это я, Тань. Не спишь?
– Не до сна, Аркаш. Скоро будешь? Заждалась я, – в голосе слышалось недовольство.
– Нет, к сожалению, сегодня не смогу приехать.
– Работа? – смиренный вздох на том конце провода.
– Да, работа. В городе чёрт знает что. Прости, загрузили нас по полной. Ночь на улице, а у меня дел невпроворот. Наверное, слышала, что происходит?
– Слышала, да, ужас какой-то. Будь там осторожен, пожалуйста.
