– Нет, товарищи, – спокойно возразил худощавый. – Благоприятных обстоятельств ждать можно бесконечно. Надо действовать, и действовать решительно. А народ будем сплачивать, так сказать, в процессе.
Попив чай, все трое перебрались в одну из комнат и заперлись там. Тамара и Матвей снова остались на кухне вдвоём.
– Знаешь, кто это? – спросила Тамара. – Сам товарищ Кучерявый!
– Это который худой? Шахтёр?
– Ага.
Матвей тут же вспомнил, где видел это лицо. Точно! В газете же портрет печатали.
Об Илье Кучерявом по прозвищу Шахтёр в городе не слышал разве что глухой. Начинал этот знаменитый революционер свою подпольную деятельность двадцать лет назад на шахтах севера, будучи ещё совсем молодым человеком: вёл агитацию, организовывал забастовки. Затем был схвачен, получил шесть лет каторги, отбыв которые, вернулся на прежнюю тропу, вступил в партию «новсоц», а потом и возглавил её. Тогда-то к нему и прицепилась кличка Шахтёр.
Матвей очень удивился, узнав, что этот вежливый, спокойный и с виду благородный человек – сам товарищ Кучерявый: слишком уж не похож он оказался на того грозного главу террористов и отчаянного головореза, коим его рисовали общественное мнение и императорская пропаганда.
– А в очках кто? – спросил Матвей.
– Так это Борис Свинолупенко – командир революционной бригады, – ответила Тамара.
Поболтать наедине не удалось, скоро кухню заполнили молодые люди – ребята лет двадцати, а то и моложе, даже девушки были среди них. Входя, все они уважительно здоровались с Матвеем, видимо, считая его одним из партийных. Ребята непринуждённо болтали меж собой, перекидывались шутками. Тамара тут же оказалась в родной среде и совсем позабыла о Матвее, сидящем в углу за столом.
Перевалило за полночь. Снова послышались выстрелы, но на этот раз гораздо ближе, в самом районе. И Матвея накрыли тревога и страх.
– Началось, товарищи, – проговорил один из парней, улыбаясь. – Ну теперь буржуи у нас попляшут.
– И ты ослушался приказа? – спросил Аркадий унтер-офицера. Усатое лицо солдата смотрело открыто и незлобливо. Он сидел напротив Аркадия, мятая зелёная шинелька – распахнута, знаки различия – сорваны.
– Ну не мог я стрелять, ваше высокобродь, – унтер-офицер пожал плечами, и кандалы на его руках звякнули. – Простые ребятушки же, нашинские. У меня самого два брата на заводах работают, и отец пахал на фабрике. А у тех ведь тоже семьи и детишки.
На маленьком квадратном столике перед Аркадием – лист бумаги, ручка, микрофон. Над головой застыла лампа, заливая приторно-жёлтым светом тесную подвальную комнатку без окон. Две двери: одна на выход, другая в соседнее помещение, а там – двое дежурных и записывающее оборудование.
Аркадию надоели синие стены допросной, что давили своей казённой стерильностью, надоела нескончаемая череда лиц, а от электрического света чесались глаза. Аркадий устал. «Ещё и этих на меня свалили, – ворчал он про себя. – Будто и без того дел мало».
Допросы шли несколько дней подряд. Оперативные группы уже которые сутки разъезжали по городу и везли арестованных, нагружая следователей работой. Вот только ситуация лучше не становилась: несмотря на все усилия жандармерии и полиции, сегодня на нескольких заводах вспыхнули забастовки, а пара предприятий оказалась в руках рабочих. Демонстрация собралась даже на главной площади перед губернским дворцом, и разогнать её удалось только под вечер силами гарнизона. Но тут нарисовалась ещё одна проблема: несколько подразделений отказалась стрелять по митингующим – казус, с которым требовалось разобраться немедленно. А следователей не хватало: на каждом висела уйма дел, все зашивались.
Аркадий не был исключением. С утра до ночи он допрашивал всех, кто имел хоть какое-то отношение к забастовкам, кропотливо выискивал ниточки, тянущиеся к подпольному партийному руководству. С армейкой Аркадий не работал, но допрос двух унтер-офицеров, нарушивших приказ, поручили ему, а на нём и так висел машзавод и ряд других дел, но начальство вело – ничего не попишешь.
И вот один из этих двоих, унтер-офицер Синичкин, сидел перед Аркадием, уставившись на него простодушным, открытым взглядом, в котором не наблюдалось ни страха, ни вины – только бестолковая, упрямая правота. Тяжёлые, холодные стены допросной и суровый следователь, казалось, совсем не пугали солдата.
– Это бунтари, – сухо произнёс Аркадий. – А тебе был дан приказ.
– Ну не могу я, – опять пожал плечами Синичкин, – что хотите, делайте, вот крест – не могу. Кабы враги, кабы на фронте… Не даст Господь соврать, били мы врагов, медалька даже имеется. Кабы враги, так не задумывался бы ни секунды. А тут – нет. И хоть режьте, хоть стреляйте, ваше высокбродь, хоть – на каторгу, а не могу так: совесть не позволяет.
«Это же и есть враги, дурень, – хотел прокричать Аркадий, – враги и провокаторы! Угроза государству, императору, которому ты присягу дал, бестолочь непонятливая!» Но вслух сказал иначе, стандартно-спокойным, железным тоном:
– Почему ты решил, что они не враги?
