— И что же тогда? — прошептала девушка. В груди что-то замерло, и стало трудно дышать.
— Ты знаешь это. Владыка становится смертным. Он умрет.
Это оглушило Эллин, и она часто заморгала. Неведомая сила обрушила ее на пол. В оцепенении Эллин молчала.
— Умрет… — почти беззвучно повторила она.
— Да. — Раздался из всех зеркал голос, — но ведь этого ты и хотела, жрица. Владыка умрет. Мучения всех девушек закончатся. Кончится все.
Эллин с трудом поднялась на ноги. Сгребла предметы и кинула их в мешочек. Захлопнула шкатулку и стиснула ее. Руки дрожали.
— Так что мне делать? — крикнула она, озираясь.
— Тебе решать…
Голос богини эхом прокатился по галерее и потонул в пучине зеркал. Мерцающие огни погасли, все погрузилось в серый сумрак. Дверь, которая казалась так далека, появилась прямо перед девушкой — только руку протяни. Эллин толкнула ее и оказалась на прежнем месте. Неподалеку спал еловый лес, а перед ней плясал священный огонь на алтаре.
Эллин опустилась на землю. Она думала о Таэрлине, мысленно перебирая все то, что вспомнила, все то, что было между ними в этой жизни.
Он желал ей мучений, так сказала богиня, и все же отпустил. Он знал, что она сможет разрушить проклятие, и все же отнял шкатулку. Чтобы Эллин не умерла.
Владыка никогда не был хорошим человеком, но и чудовищем тоже. И все же именно ее проклятие сделало Таэрлина таким. И все же он не так жесток.
Теперь ей стала понятна и ее сильная ненависть, и его желание причинить ей боль. Пожалуй, это было взаимным.
Но откуда тогда взялась эта нежность, с которой он иногда ее целовал, гладил ее волосы, шептал ее имя?
Эллин взглянула на шкатулку. В ней таятся все воспоминания. В ней скрыта правда. Правда об измене, пусть и насланной чарами матери.
Если она уничтожит ее, то умрет. Снова.
«Что он почувствовал тогда? — подумала Эллин, — когда увидел, что я умерла? Было ли ему горько?»
Ее взгляд упал на мешочек с найденными предметами, и она вспомнила про плачущее древо. Да, поняла Эллин, владыке было горько. Очень горько. Потому он и запечатал свою боль, свои слезы в коре, оставив себе лишь жестокость и гнев. Это были слезы и скорбь по ней, прошлой. По женщине, которую он любил, и которая его ужасно прокляла, умерев.
Он ненавидел ее за это. И знал, что она сможет уничтожить проклятие и умереть. И все же отнял шкатулку, зная, что скоро сгинет сам. От мысли, что Таэрлина не станет, у Эллин все застыло внутри, словно по жилам растеклась морозная вода. Да, он умрет, думала она, и все кончится. Те, кто остались в его садах, станут свободными. Но что же с теми девушками, что уже исчезли? Ведь в этом есть и ее вина.
Что выбрать: смерть его или свою? Он натворил ужасных дел, но причиной стала она. Вина лежит на обоих. И на Изоре, подсказал ей внутренний голос.
Эллин закусила губу, чтобы не расплакаться. Да, богиня Азуйра права: прежде она должны была разобраться, выяснить, где истина, а не проклинать, так сурово и жестоко. Каждый должен заплатить свою цену. И Эллин заплатит свою.
Все равно она всегда чувствовала себя в этой жизни потерянной, чужой.
Девушка смахнула слезы и поднялась на ноги. Подошла к священному огню и подняла глаза в небо:
— Моя богиня, — произнесла она, — прости меня и поверни мое проклятие вспять! Я принимаю свою участь и прощаю.
Она опустила глаза и бросила шкатулку и мешок в огонь.
— Пусть горят воспоминания, пусть все горит! Пусть они все станут свободными!
Огонек превратился в бушующее синее пламя и с ревом стал пожирать шкатулку и ключи. Где-то позади раздался звон сотен разбитых зеркал, ударила гроза и вспыхнули молнии. Закричали десятки, сотни птиц, зашелестели огромными крыльями. Эллин слабела. Она вдруг захотела спеть свою жреческую песню, в последний раз. Опустившись на колени, девушка запела первые слова. Шкатулка тлела в прожорливом огне. Птицы кружили вокруг Эллин, словно подпевая. Очередная молния окрасила небо и ударила прямо в девушку. И весь ее мир разорвался на осколки и погрузился во тьму и прохладу.
***
Владыка Запада всегда пугал обычных, смертных людей. Они ненавидели его, боялись, восхищались. Потомок старых богов, всесильный, двуликий — он знал себе цену. И кто бы мог подумать, что его проклянет женщина. Жрица. Та, ради которой он остепенился, та, кому он подарил свою любовь, силу и преданность. Прокляла! Обрекла на вечные страдания, муки и горечь.
И умерла! О, как же он горевал! И как же неистово ненавидел, любя.
Проклятие изменило его. Он стал то ли чудовищем, то ли злодеем, то ли мучеником, что мучает других. Все менялось, и его конец был близок — он знал это. Оттого, видимо, забавы его становились жестче и острее. Оттого, видимо, он решил жениться.
И какова же ирония — насмешники-боги — в его саду появилась новая пташка. Та самая. Долгожданная. Та, чье рождение он ждал с яростью и тайным трепетом. Она изменилась, стала слабее и ничего не помнила. Он хотел всласть напиться ее болью, страданиями, ненавистью, перед тем, как покончит с ней.
Хотел, да не смог.