— Нет, Эллин-Авилина, не вернулась. Ты ничего не помнишь, потому что умерла, а не потеряла сознание. Твоя ненависть пробудила в тебе большие силы, а сила твоего проклятия забрала их все, иссушила тебя. Твое тело не выдержало этого. Твое сердце остановилось в тот миг, когда ты подошла к двери. Ох, и знатное вышло в тот день представление!
— Но он предал меня! О, богиня! Разве не видела ты, какую боль я испытала! Я отдала все, все! А он наплевал на это! Изменил и предал!
Ее крик эхом разнесся по галерее, а горечь от измены была так свежа, словно это было вчера.
— Так ли это? — с тихим смехом ответил голос, — можно ли верить только своим глазам, жрица? Разве эту науку постигали в моих храмах? Разве это делала ты и твои сестры?
— Я…я не понимаю, — тихо сказала Эллин и опустилась на пол.
— Понимаешь, — ответила богиня, — загляни в свое душу и увидишь. Увидишь, что владыка был одурманен, закутан чарами и колдовством человека, которому больше всего доверял. Человеком, что даровал ему жизнь.
— Изора… — прошептала Эллин, устало прикрыв глаза, — это сделала Изора? Но почему, почему?
— Порой материнская ревность не знает границ, — ответила богиня, — она хотела прогнать тебя. Хотела, чтобы ее сын и дальше тешился с девами и был свободен.
— Но все обернулось проклятием и сотнями жертв, — грустно сказала Эллин, — и в этом моя вина.
— Да. Твоя, — сурово сказала богиня, — ты растратила весь мой дар попусту. Ты была моей жрицей. И прежде, чем вершить суд, должна была разобраться. Выслушать. И подумать. Так учили в моем погребенном храме.
Эллин склонила голову.
— Он превратился в чудовище… — прошептала Эллин.
— Да. Дурман, что наслала мать, стер из его памяти многое. Он помнит лишь, что ты его прокляла, обрушила на него свою яростную силу. Но за что — этого он не знает. Владыка не понимает, за что ты обрекла его на страдания. Твое проклятие коснулось и тебя — никому он не желал столько мучений, как тебе. Сам не ведая того, столетия он искал тебя. Проклятие изменило его и изменилось само. Вскоре ему стало мало прежних развлечений, сила его таяла, и он стал брать ее у женщин, со временем став называть своих наложниц птахами. Он и забыл, что именно ты так впервые их назвала. И чем меньше удовольствия он получал, тем больше брал. Он и сам забыл, чего искал в женщинах: силы, удовольствия, страданий или любви. Но ни одна его не полюбила, как ты и сказала.
— А как же Мелисса?
И снова тихий смех.
— Безумное поклонение не может быть любовью, — раздался насмешливый голос, — тебе ли этого не знать? Нет. По нему сходили с ума. Но по-настоящему не любил никто. Это лишь ожесточало его и причиняло новые страдания.
Эллин содрогнулась.
— А что же Рикар?
Огоньки в зеркалах стали ярче и больше, и где-то впереди замаячила дверь.
— Проклятие связало их, — ответила богиня, — Рикар превратился в охотника, жадного до чужой силы. Он стал искать девушек для владыки и, конечно же, тебя. Они знали, что рано или поздно ты вновь появишься в другом обличье.
В зеркальной галерее стало совсем светло.
— Но откуда им это было известно? — спросила Эллин, поднявшись на ноги.
— От меня, — гневно произнес голос, — ты была моей жрицей, одной из лучших, и так бездарно распорядилась моим даром! Неужто ты думаешь, что я бы позволила тебе жить в счастливом неведенье? Нет, Эллин-Авилина! Эти мужчины были виноваты, но и на тебе лежит вина.
— Да, — тихо произнесла Эллин.
Ее взгляд упал на шкатулку, которую она бросила на полу.
— Что в шкатулке? — спросила она, поднимая шкатулку.
Девушка провела по крышке рукой. На месте замка была эмблема со знаком владыки, точь-в-точь, как на печати, что она нашла в плачущем дереве. Девушка подняла печать и приложила ее к эмблеме. Шкатулка с тихим звоном раскрылась. На обитом бархатом дне лежали два кольца. Большое — черное, с алыми вкраплениями, и маленькое — светлое с голубыми прожилками. Их обручальные кольца, с той далекой, прошлой жизни. Эллин судорожно выдохнула.
— Эти кольца хранят все его воспоминания, — произнесла богиня, — о вашей первой и последней встрече. Воспоминание о любви и воспоминание о ее смерти. В них запечатана большая сила и яркие эмоции. В ней запечатана вся сила проклятия.
— Изора хотела, чтобы я уничтожила ее. Уничтожила воспоминания. Таэрлин сказал, что я умру, если сделаю ее.
В зеркалах замерцали синие и желтые огни.
— Да, — смеясь, сказала богиня, — умрешь. Наслав проклятие, ты отдала всю силу и умерла. Не меньшая сила нужна, чтобы его снять. Жизнь за жизнь, Эллин, круг должен замкнуться. Уничтожишь шкатулку, все воспоминания — и проклятие падет. Но ты умрешь — такова цена. Или можешь оставить все как есть и вернуть шкатулку владыке. Открыть и показать, за что именно ты его прокляла. Открыть глаза на правду и на его мать. Он имеет право знать, кстати. Ты так не считаешь, жрица? Проклятие меняется, Авилина-Эллин. И владыка знает это. Оно истощает его, истощает охотника. Владыке надо все больше и больше брать, а сил все меньше. Близок тот час, когда они закончатся вовсе.