«Нет, это напрасная пустая тревога, – повторяла она, – обычная для меня реакция. Когда я сильно порадуюсь чему-то, потом сразу накатывает уныние, такое уж устройство мозга. Мало гормонов радости, ничего не попишешь. Просто надо держать себя в руках, и всякая чушь мерещиться не будет. С чего бы Павлову забирать? Инакомыслие? Да господи, она разговаривает передовицами из газет! Там простого-то «мыслия» кот наплакал, не то что «инако»! Или мужа забрали? Тут да, тут вероятно. Он, кажется, тоже член партии, но рядовой, а так грамотный инженер, интеллигентный человек, вежливый, с неплохими манерами, которые явно усвоил с детства. Не дворянин, скорее всего, но из купечества или из прежней интеллигенции. Такого вполне могли взять. Ибо неча! Универсальный довод, на который трудно что-то возразить по существу. Да, наверное, так. Павлов арестован, а жена дает показания, как проглядела врага у себя под носом… Господи, скорее бы только Костя пришел!»
Около девяти вечера позвонила Павлова, попросила передать семье, что до утра ее не будет, и сразу бросила трубку. Звонок ясности не прибавил.
Элеонора покормила детей ужином, повторяя, что родителей задержали на службе важные производственные дела. Вероятно, повторила она это больше раз, чем нужно, потому что Нина встала из-за стола бледненькая, с полными тревоги глазами, и Элеонора, несмотря на позднее время, разрешила детям пока не ложиться.
Нина взяла вышивку, которую готовила в подарок маме, Петр Константинович принялся читать вслух «Пиквикский клуб», а сама Элеонора стала раскладывать пасьянс – это было занятие глупое, недостойное, но дающее некоторое успокоение в тревожные минуты.
Три раза разложила, и ни разу не сошлось.
Где-то парил в комнате мистер Пиквик, проказничал Джингль, шутил Сэм Уэллер, но все они проносились мимо, лишь краешком задевая сознание Элеоноры. «Взяли – не взяли, – мерно вторили мысли тиканью часов, – взяли – не взяли».
Нет, нет, глупо бояться. Времена, когда хватали за происхождение или за слишком умный вид, миновали. Теперь берут только матерых оппозиционеров, упорствующих в своей ереси. Нечего себя накручивать. Павлова заседает, Виктор мало ли где, есть много вариантов, куда может пойти молодой мужчина, когда жена задерживается на службе, а Костя в операционной. Когда доктор Воинов работает, он полностью в ране, остальной мир перестает для него существовать. Он мгновенно забывает о жене, которую надо предупредить, жена это знает и привыкла.
Пасьянс снова не сошелся, Элеонора сгребла и перетасовала карты. Из колоды выпала одна – туз треф. «Это ничего не значит, – пробормотала Элеонора, засовывая карту обратно, – не пик же. Треф».
Она снова разложила, и с первого взгляда стало ясно, что не сойдется.
«Карты говорят только о том, что я веду себя как темная баба! – Элеонора убрала карты в коробку и решительно поднялась. – Как бы там ни было, а пора укладывать детей».
Тут дверь открылась, и на пороге показался Костя, бледный, тихий, с каким-то опрокинутым лицом. Элеонора бросилась к нему.
– Добрый вечер, ребята! – сказал Костя спокойно, обнимая жену мягким, повседневным жестом. – Здравствуй, Петр Константинович, здравствуй, Ниночка! Что так поздно сидите? Зачитались? Добро, добро…
Он прошел в спальню, мимоходом потрепав сына по голове, и на пороге обернулся:
– Леля, на два слова.
Когда Элеонора вошла, Костя плотно закрыл дверь, подвел ее к самому окну и тихо, почти одними губами произнес:
– Киров убит.
Элеонора молча смотрела на него. Холодная тяжесть ложилась на сердце, но мозг еще сопротивлялся, еще не мог принять.
– Убит, – повторил Костя.
– Как это? – глупо спросила она, просто чтобы хоть что-нибудь сказать.
Он пожал плечами:
– Вероятно, врагами, как все революционеры. А как на самом деле, нам никогда не узнать. Так жаль, Леля…
Она кивнула и села на краешек постели. Костя отворил форточку, закурил, и она тоже попросила папиросу. Горький солоноватый дым немного отрезвил и наполнил душу скорбью. Не верилось, что этот по-крестьянски красивый, обаятельный, полный жизни человек мертв. Еще днем шел по проспекту Красных Зорь, улыбаясь людям, а сейчас лежит на прозекторском столе. Убежденный большевик, истово преданный делу Ленина и революции, которая только и смогла вознести его, крестьянского сына, на такую высоту, любимец Сталина, он неожиданно оказался превосходным руководителем и блестящим организатором. На трибуне был таким же пустозвоном, как все остальные, но вот, поди ж ты, превратил как-то Ленинград и область в передовой центр промышленности, в полную силу заработали разоренные революцией заводы, появилось более двухсот новых производств, и не с помощью штурмовщины и принудительного труда, а благодаря грамотному и деятельному руководству. Не для галочки занимался здравоохранением, бытом, отдыхом трудящихся. Его свояченица работала врачом, и от нее вся медицинская общественность города знала, какой это скромный в быту и отзывчивый человек, хороший семьянин, трогательно заботящийся о своей больной жене.
