Аккуратно выпотрошив и опалив тощую тушку, она поставила кастрюлю на примус, а сама решила, пока никого нет, спокойно наквасить капусты. Работа нетрудная, но требующая известного пространства.
Суп мирно булькал на примусе, наполняя кухню приятным ароматом птицы и кореньев. Оттого, что ей на ум пришло полузабытое слово «коренья», Элеонора засмеялась и быстрее заработала ножом. Кочан распадался на тонюсенькие полоски, хрустел и пах свежестью.
В окне светило радостное, как детский смех, солнце, выбравшееся из ночи на короткую прогулку. Стояла ясная погода первого дня зимы. На город уже плотно лег молодой уверенный снег, уже украсились белой окантовкой крыши и фасады, но кое-где проглядывала еще пожухлая травка и опавшая листва. Город стоял нарядный и радостный, и у Элеоноры на душе было ясно и хорошо. Внезапный порыв ветра вдруг принес и прилепил к оконному стеклу яркий желтый листочек, как привет от ушедшей осени. Элеоноре показалось, что это хороший знак. Торжества по случаю очередной годовщины революции отгремели, отбушевали, некоторое время можно не подхлестывать себя и товарищей, чтобы рапортовать к сроку об очередном достижении. Первая пятилетка завершилась полной победой, основы социалистической экономики заложены, обороноспособность крепнет. В чем это на практике выражается, непонятно, но в теории говорят, что так. Вторая пятилетка тоже, судя по газетам, идет с полным успехом. Пора ослабить вожжи, дать народу передышку, и жизнь наладится сама собой. Недаром Костя говорит, что человек не может долго сходить с ума. Есть такое выражение «память нормы сильна». Если перестать народ постоянно запугивать и грабить, вкачивая в головы безумные, но стройные идеи, чтобы искаженное сознание не замечало насилия и грабежа, то люди быстро одумаются, придут в себя и заживут нормально, по обычным человеческим законам. Год великого перелома миновал пять лет назад, за это время кости должны уже срастись и функция конечности восстановиться. Пора, пора снимать гипс страха, иначе в суставе начнется анкилоз, и кровообращение пострадает необратимо, вплоть до гангрены. Во власти должны понять такую простую вещь, там сидят хоть и фанатики, но все же, надо надеяться, не полные идиоты.
Посолив капусту, Элеонора принялась ее изо всех сил жамкать, привычно удивляясь, откуда у нее, княжны, такие большие и сильные руки. А почему у тебя такие большие уши, бабушка? Бог его знает… Никого ведь не осталось из родни, чтобы спросить. Архангельские в ссылке, но они никогда не поддерживали со Львовыми близких отношений, а сами Львовы кто уехал, кто расстрелян. Никто не скажет ей, что руки тебе достались от папеньки. Или от бабушки, которая во всех остальных отношениях была блестящая светская красавица, но вот руки, увы… И про глаза никто не расскажет, и про нос… и про то, какими людьми были ее родители, тоже никогда ей не узнать. Порваны все связи. А у Кости их вообще никогда не было, он подкидыш. Получается, они только втроем, нет, пожалуй, вчетвером. Костя, Петр Константинович, она сама и Полкан. Случись что с одним супругом, второму негде искать поддержки, а если возьмут их обоих, Пете одна дорога – в детский дом. Хоть бы собаку ему там разрешили оставить, все будет утешение.
Нет, отставить! Элеонора тряхнула головой. Сколько можно, в самом деле, стоит ей остаться наедине с собой и задуматься, обязательно кончается мыслями, куда пойдет Петя после ее ареста! Двадцатые годы пережили, а дальше такого безумия уже не будет. Просто не может быть.
Взяв с полки любимую эмалированную кастрюльку цилиндрической формы с вишенкой на боку, Элеонора начала утрамбовывать капусту. Влезло тютелька в тютельку. Похвалив себя за прекрасный глазомер, Элеонора положила сверху тряпочку, накрыла деревянным кругом, а сверху для веса поставила специальный булыжник, который Петр Константинович притащил с берега залива и который она три часа оттирала щеткой, а потом все равно прокипятила.
