Элеоноре самой приходилось видеть Кирова несколько раз, когда он приезжал в академию на торжественные заседания, приуроченные к разным медицинским юбилеям, и произносил с трибуны речь, в которой смысл содержался в гомеопатических дозах, но слушать было приятно, так горячо и искренне оратор переливал из пустого в порожнее.
В перерыве шел в фойе, где запросто общался с сотрудниками, вежливо и доброжелательно выслушивал всех, кто к нему подходил, иногда делал заметки в записной книжке. Однажды начальник академии вдруг решил представить Кирову Элеонору. Непонятно, что им руководило, наверное, она просто случайно попалась на пути секретаря обкома к выходу, но вдруг начальник указал Кирову на нее и сказал, что это наша старшая сестра, одна из лучших работниц и героиня обороны Петрограда.
Вспомнив детство и визиты царской семьи в Смольный, Элеонора приготовилась поклониться и скромно отступить после милостивого кивка венценосной особы, но Киров вдруг остановился перед ней и подал руку для рукопожатия.
Элеонора протянула ему свою. Киров накрыл ее кисть второй рукой и произнес:
– Спасибо, сестрица. Низкий поклон вам и вашим товарищам.
Долго потом Элеонора ругала себя за то сильное впечатление, которое произвел на нее этот, в общем, незначительный эпизод. Ругала за симпатию к представителю власти, за воодушевление, которое он в ней вызвал, за какой-то ненормальный прилив трудового энтузиазма, граничащий с религиозным экстазом. Ей на полном серьезе хотелось работать лучше, чтобы оправдать доверие, хотя она знала, что прежде всего должна отвечать перед самой собой и своей совестью. А заслужить одобрение товарища Кирова – это ложная цель на грани с шизофренией. И вообще воспетый большевиками энтузиазм, единый порыв и прочее такое – это измененные состояния психики, пребывая в которых лучше не браться за ответственный труд, а отлежаться где-нибудь в тенечке, пока не полегчает.
И все же ей нравился товарищ Киров, и отчаянно не хотелось верить в то, что он мертв.
– Детям скажем? – спросил Костя, садясь рядышком.
Элеонора покачала головой и затянулась поглубже:
– Может, пусть завтра в школе узнают?
– Завтра воскресенье.
– Ну да.
– Леля, я сейчас поем и вернусь на службу. Ты, наверное, со мной.
– Сейчас?
Костя кивнул:
– Да, лучше сейчас. Мало ли что начнется. Город как натянутая струна.
– Не преувеличивай, – отмахнулась Элеонора, – ничего не будет.
– А если будет? Лучше сейчас вместе пойдем, чем ты одна среди ночи станешь пробираться среди бунтующих. А если все обойдется, просто поспишь у меня в кабинете на диване. С утра все равно Стенбок тебя вызовет на службу, а ты уже тут как тут. – Костя глухо усмехнулся: – Он давно мечтал провести учения по боевому развертыванию, так что просто так с нас не слезет, не сомневайся.
Элеонора в последний раз затянулась и с силой затушила окурок:
– Тогда ты прав, наверное, лучше мы сейчас детям скажем, чем они завтра узнают из репродуктора, а рядом никого из взрослых не окажется. Ну и Ниночку, кстати, успокоим, почему ее мама с папой дома не ночуют. Павлова же на работе?
– Так точно, – кивнул Костя, – бегает по академии и увещевает всех сплотиться перед лицом врага. Ладно, пойдем… Кто скажет, ты или я?
Элеонора пожала плечами.
– Ты мужчина, вроде как ты должен сообщать важные государственные новости. А с другой стороны, Киров им как родной был.
– Не знаю, как для Ниночки, а для Пети получается первая смерть близкого человека, первый опыт потери… По идее, со смертью должен отец знакомить сына, а не мать.
Элеонора похлопала мужа по колену:
– Знаешь что? Давай-ка ты лучше иди поешь да завари детям чаю, а я пока расскажу.
Так не хотелось вырывать ребят из волшебного мира вечно живых чудаковатых джентльменов и пройдох, но пришлось.
Нина побледнела и почти сразу заплакала, а Петр Константинович крепился, сжимал губы, но все же не выдержал, уткнулся лицом в материнский бок.
Элеонора обняла детей, гладила по голове, но слов утешения не находила.
В прежние времена можно было сказать, что душа упокоилась с ангелами, что теперь человек в лучшем мире и будет наблюдать за своими родными с небес. Можно было и не подбирать слов, а просто встать на молитву. Теперь делать это было нельзя, а если бы и можно, то молитвы Элеонора подзабыла. Вера ушла из ее сердца тихими, неслышными шагами, так, что она не сразу заметила эту потерю. Костя тоже не ходил в церковь, не соблюдал обряды, но она чувствовала, что в глубине души свет его веры не погас. А ей осталась только любовь к нему и к сыну, и дело, которому она верно служит.
Наверное, поэтому ей нечего было сейчас сказать детям, нечем облегчить им боль утраты, кроме объятий.
– Он был такой хороший, – всхлипнула Нина, – к пионерам приходил…
– А я один раз видел, как он на катке катался, – Петр Константинович энергично шмыгнул носом, и Элеонора поскорее выдала детям по носовому платку.
– И как?
– Здорово катался! А еще у него три собаки! Охотничьи!
Костя внес в комнату чайник:
– Ну, ребята, попейте чайку с сахаром, а после сразу умываться и спать! А мы с Элеонорой Сергеевной должны идти на службу.
