Скоро будет замечательная закуска, источник витаминов, которых так не хватает в рационе. Петр Константинович обожает квашеную капусту, а для Кости после ранения это слишком тяжелая пища. Ему придется потушить ее с картошечкой, благодаря хитростям от Пелагеи Никодимовны он и не заметит, что там мясом с салом даже не пахнет. За семнадцать лет советской власти многое она научилась делать без мяса, но так, что как будто бы и с мясом. Ну да ничего, со следующего года обещают карточную систему отменить. Интересно, как будет? Лучше или хуже? По логике событий надо полагать, что хуже, но так хочется верить, что наоборот! Заборные книжки, с одной стороны, удобно, гарантируют, что с голоду не умрешь. Восемь-девять рублей на паек, и даже со скромной сестринской зарплаты еще остается прикупить картошки, капустки, морковочки, молока иногда. В общем, продержаться можно. У них в семье получается две книжки служащих и одна детская, плюс Костя зарабатывает очень хорошо, так что они могут себе позволить такую роскошь, как собака. Правда, иногда Петр Константинович притаскивает из своего клуба служебного собаководства кости, совершенно непригодные для человеческого употребления, и это серьезное подспорье, иначе содержать крупного служебного пса было бы тяжело. Они бы все равно завели Полкана, потому собаководство для сына, похоже, такое же дело жизни, как для Кости медицина, но от многих трат пришлось бы отказаться. В принципе, Костя мог бы получать книжку не служащего, а спеца. Вообще мог бы жить совсем иначе, получить не комнату с довеском в коммуналке, а хорошую отдельную квартиру, не бегать пешком, а пользоваться услугами шофера, а ей, супруге маститого профессора, было бы не по чину самой шинковать капусту и варить супчик. После возвращения Кости с Гражданской войны все к тому шло. Заслуженный красный командир, он блестяще защитил докторскую диссертацию, его монография о проникающих ранениях имела большой успех, а превосходным клиницистом доктор Воинов считался и до революции. Было у него еще одно преимущество, которое нормальные люди считали ничтожным, а власти придавали ему ключевое значение – это безупречное социальное происхождение. Словом, все предвещало головокружительную карьеру, Косте надо было только подготовить несколько учеников, чтобы стать профессором. Тут все и забуксовало. Бесенков почуял конкурента, сработал единственный вид диагностического чутья, которым бедняга обладал. По существу к Косте придраться было невозможно, Бесенков, даром что дурак, а понимал, что на этом поле у него нет шансов. Что ж, он зашел с козыря, коим была молодость доктора Воинова. Стал публично называть его «Костенькой», и при всяком удобном и неудобном случае напоминать, как многому Костеньке еще предстоит научиться, прежде чем сравняться с такими корифеями, как, например, сам Бесенков.
Тем временем Костенькина монография расходилась как горячие пирожки. В те годы общение с гражданами других стран было уже сильно затруднено, но научные связи еще поддерживались, и вскоре после публикации на родине стали поступать запросы из-за рубежа на переводы. Тут взвился не только Бесенков, но и другие профессора, которые подобной чести не удостаивались. Они заявили, что монография содержит военную тайну, поэтому ее ни в коем случае нельзя распространять в других странах, каждая из которых – капиталистическая, посему потенциальный враг, и вообще для укрепления обороноспособности страны необходимо снабдить книгу грифом «для служебного пользования». Что и было сделано.
Книгу убрали в закрытое хранение, а среди медицинской общественности стал циркулировать слух, что монография представляет собой не что иное, как авантюрные измышления молодого карьериста, и не стоит внимания серьезных людей. Кто этот слух распустил, осталось, естественно, непостижимой загадкой.
Учеников Косте не давали, потому что ему самому еще учиться, учиться и учиться, согласно ленинским заветам. Нет, курсантов, жаждущих перенять премудрости хирургии, всегда вилась вокруг него толпа, но научным руководителем Воинова никому не назначали.
Все эти затруднения легко разрешились бы, вступи Костя в ВКП(б). Товарищи по партии мигом слепили бы из него красного профессора, им нужны были фигуры из народа, но Костя отказывался, хотя звали его настойчиво. Он говорил, что для врача существует две партии, больные и здоровые, а больше никаких он по своей профессии даже знать не имеет права. После таких диких речей его оставили в покое.
Костю не приняли в лагере старой профессуры как равного, а к партийцам он сам не пошел, вот и остался доцентом кафедры и начальником хирургического отделения. Должности важные, но не почетные и не достойные пайка и других привилегий спеца.
Впрочем, Костю это совершенно не угнетало. Главное, говорил он, мы живы, здоровы, есть крыша над головой и возможность честно заниматься любимым делом, а все остальное или приложится, или неважно.
