Мура терпеть не могла бумажную работу, поэтому никогда не оставляла ее на потом. Вот и сегодня она, хоть устала, разомлела от бодрящего морозца и верховой езды, забежала на службу и, отчаянно зевая, быстро набросала черновик отчета в обком, где отметила слаженную и четкую работу коллектива и особенно докторов Воинова и Гуревича и медсестры Вавиловой. Подумала немного и жирно зачеркнула фамилии. Черт знает, такие времена, что лучше лишний раз не привлекать внимание властей ни в плохом, ни в хорошем смысле. Написала, что все продемонстрировали высокий профессионализм и верность делу Ленина – Сталина. Посидела еще немного, но в голову не приходило ничего умного, и Мура положила листок на стол секретарши, зная, что завтра утром та его перепечатает, а заодно поправит стиль и ошибки, которые у Муры, увы, были нередки. Секретарша училась в университете, и ей было приятно, что она пишет лучше начальницы и что начальница это признает и ценит.
Закрыв кабинет, Мура побежала домой, уже почти чувствуя щекой прохладную белизну подушки. Спать, спать…
Во дворе Нина с Петром Константиновичем выгуливали собаку. Мура остановилась на секунду, не окликая детей, просто полюбовалась, какая у нее дочка, почти девушка, почти взрослая. Дети заметили ее, Мура помахала им, мол, не отвлекайтесь, и поспешила домой.
Дом встретил напряженной, нехорошей тишиной, бедой и запахом табака.
Сердце сжалось, но Мура сообразила, что только что видела живую и здоровую Нину, и успокоилась.
Муж тоже был вполне здоров, и, кажется, благополучен, спокойно занимался за письменным столом.
«Но ведь и с Воиновыми я рассталась меньше часа назад, – подумала Мура, – откуда тогда этот воздух горя?»
– Все в порядке у вас? – спросила она нарочито весело. – Ничего не случилось, пока меня не было?
– Все отлично, дорогая! – улыбнулся Виктор. – Кроме того, что я соскучился по своей непоседе жене.
– И вот я здесь.
– И, надеюсь, покормишь семью ужином?
«Ах да, ужин, черт побери. – Мура поцеловала мужа за ухом, чтобы он не увидел ее разочарованной гримасы. – Как я могла надеяться, что ему хватит хлеба с салом… Ладно, пойду пшенку варить, сон пока откладывается».
Переодевшись, она вышла в кухню. Там сидели Воинов с Сосновским и курили с абсолютно перевернутыми лицами. Элеонора резала лук, но плакала, кажется, не только поэтому.
Мура тщательно промыла крупу, остро чувствуя себя лишней. Густая атмосфера кухни будто выталкивала ее из себя.
– Что-то случилось? – наконец осмелилась спросить она.
– Случилось, – бросила Воинова, и нож в ее руках замелькал еще быстрее.
– Михаила Венедиктовича взяли, – сказал Сосновский.
– Кого?
– Добужинского, – пояснил Константин Георгиевич, – и что-то мне подсказывает, что его арестом наши доблестные профессора во главе с академиком Павловым будут уже не так глубоко возмущены.
Мура поняла, что он намекает на коллективное письмо научной общественности на смерть товарища Кирова, в котором видные ученые призывали покарать врагов и которое было озаглавлено «Глубоко возмущены».
– Да уж, повысили классовую бдительность и зоркость, раздавили классового врага, – буркнула Элеонора.
– Товарищи, я уверена, что это ошибка, – сказала Мура, сливая грязную воду с пшена, – Михаил Венедиктович старый большевик, он лично знал Владимира Ильича…
– Троцкий тоже знал Владимира Ильича, – Виктор вошел в кухню и прислонился к косяку, – что не помешало ему сделаться врагом народа. Не угостите огоньком, Константин Георгиевич?
Воинов протянул ему папиросу, Виктор прикурил и встал с мужчинами возле открытой форточки.
– Троцкий это Троцкий, – сказал Сосновский, – а Добужинский добрейший человек, он как ленинские идеи принял, так больше ни в какие детали не вникал. Занимался наукой, да и все.
– Величина мирового уровня, – вздохнул Воинов, – я по его учебнику учился, а его атлас анатомии головы и шеи – это непревзойденный шедевр. Хватать таких специалистов по надуманным обвинениям значит позориться на весь мир, помимо всего прочего.
– Товарищи, товарищи, – заметил Виктор с улыбкой, – не будьте так категоричны. Слава богу, у нас не царские времена, людей не хватают почем зря. Если ваш коллега ни в чем не виноват, органы разберутся и немедленно отпустят.
– Да что вы говорите, – Элеонора бросила лук на сковородку, масло зашипело, вспенилось, и запах лета и подсолнухов пробился сквозь тяжелый табачный дух.
– Вам нечего беспокоиться, мадам Воинова, – Виктор улыбнулся еще шире, – если не виноват, так отпустят, а если нет, значит, есть за что. Мы ведь с вами всего не знаем. Не видим всей картины.
– Нет, извините, я прекрасно знаю профессора Добужинского, – Сосновский нервно стряхнул пепел с папиросы, – и со всей ответственностью заявляю, что это глубоко порядочный, законопослушный и мирный человек, для которого счастье трудового народа превыше всего.
