– Это ваше впечатление, но враг коварен, он хорошо маскируется, иначе не был бы так опасен, – Виктор покачал головой, – и для нас с вами, товарищи, главное – избегать поверхностных суждений. Да, бывает, померещится несправедливость, а как начинаешь вникать, так боже мой, не знаешь, чему больше удивляться, масштабам злодеяний или милосердию нашего правосудия.
Воинов с Сосновским переглянулись, и Муре вдруг сделалось мучительно стыдно за мужа.
– Что поделаешь, такое время, – продолжал Виктор как ни в чем не бывало, – классовый враг не дремлет, и нам тоже рано расслабляться. Мы должны верить советской власти, ведь это наша власть, и действует она в наших интересах.
– Я стараюсь, – хмуро заметил Воинов, – но когда арестовывают беспомощных стариков, то не очень получается.
Виктор пожал плечами и загасил окурок:
– Мурочка, ужин скоро?
– Через полчаса.
– Хорошо, я тогда еще поработаю.
Она кивнула. Виктор вышел, по дороге приобняв ее и шепнув на ухо «не вздумай болтать».
Мура принялась помешивать кашу, которая еще не закипела и не нуждалась в столь пристальной заботе.
– В погоне за классовым врагом мы столько перебьем народу, сколько этому врагу и не снилось в самых сладких снах, – вздохнул Сосновский.
– Василий Яковлевич, тише, – сказала Воинова, и Муре стало тоскливо оттого, что при ней не хотят говорить.
– Нет, в самом деле, – Сосновский не унимался, – враги врагами, но это постановление от первого декабря, это же ужас какой-то. Все равно что туберкулез лечить сифилисом.
Мура стала еще энергичнее помешивать свою кашу, которая совершенно в этом не нуждалась. Постановление «О порядке ведения дел о подготовке и совершении террористических актов», принятое в день убийства Кирова, тоже казалось ей странным, и объяснить его можно было только шоком от чудовищного преступления. Но время шло, первая скорбь проходила, а отменять нелепое в своей жестокости, годящееся только для сурового военного времени постановление никто не собирался.
– Правда, Василий Яковлевич, – сказал Воинов ласково, – в нынешнее время держать язык за зубами – это вопрос уже не гражданской трусости, а обычной человеческой порядочности. Прошу вас, не будем возмущаться, а лучше подумаем, как можно помочь Михаилу Венедиктовичу.
«Как ты ему теперь поможешь», – вздохнула про себя Мура. В ее кастрюле образовалась уже воронка, в которой желтые крупинки летели в веселом хороводе.
– Я завтра буду в обкоме, спрошу, – сказала она негромко, – ничего не обещаю, но спрошу. Обращу внимание товарищей, что Добужинский величина мирового значения.
– Мария Степановна, дорогая моя, – подскочил Сосновский, взял ее руки в свои, теплые, мягкие и пахнущие формалином.
«Теперь пшенка завоняет», – подумала Мура, но рук не отняла.
– Будьте осторожны, – сказала Воинова.
– Ничего не обещаю, – повторила Мура, – честно говоря, там сейчас все стоят на ушах из-за известного события, смерть Кирова все с ног на голову перевернула, но порой важные вопросы решаются быстрее и лучше именно в неразберихе.
– Мы на кафедре подтвердим, что он честный человек, подпишем любое ходатайство, – заверил Сосновский, – если бы только знать, куда адресоваться, чтобы прочли и приняли меры.
Мура кивнула:
– Я узнаю. Но сами понимаете, в моей власти только спросить…
– Конечно, конечно, Мария Степановна, – Воинов подошел к ней и внимательно взглянул прямо в глаза, – подобные вещи мы, хирурги, называем операциями отчаяния, ибо шанс на успех крайне мал. Вы, главное, себя берегите. Помните, что у вас маленькая дочь, и смотрите там по ситуации.
Мура сказала, что будет осторожна.
Костя не стал ужинать, побежал вместе с Сосновским к Бесенкову, надеясь, что при всех своих «приятных» качествах профессор сохранил почтение к учителям, прямо завещанное Гиппократом. Сначала решили, что Сосновский пойдет один, но быстро сообразили, что, насладившись унижением своего вечного врага Воинова, Бесенков станет добрее и сговорчивее и позвонит кому надо. Элеонора надеялась на это, но не слишком верила в успех.
Петр Константинович тоже целый день провел на улице с Полканом, поэтому так хотел спать, что сил на еду уже не осталось. Наскоро попил чаю с хлебом, наскоро умылся и уснул, кажется, еще в коридоре по пути из ванной.
