– Вот не сидится человеку в мирной жизни.
– Скоро кашу привезут, – повторила Павлова. В коротком тулупчике, галифе и сапожках, раскрасневшаяся, радостная, она выглядела совсем на себя не похожей.
Стенбок прогарцевал по поляне. Он так безупречно держался верхом, что сразу становилось понятно – это не рисовка, а многолетняя, доведенная до автоматизма привычка. Если про Павлову можно было сказать, не сильно преувеличив, что она родилась в седле, то Александр Николаевич составлял с конем единое целое, как кентавр.
«С такой посадкой можно сразу расстреливать, как царского офицера», – хмуро подумала Элеонора.
Гуревич тем временем опасливо приблизился к парторгу. Лошадка ее стояла смирно, только время от времени помахивала хвостом, кивала головой и протяжно вздыхала, как старшая сестрица, которую заставляют развлекать малышей на именинах братика.
– Помочь сойти? – спросил Гуревич и протянул руки к Павловой.
Она покачала головой:
– Спасибо, но у вас тут ничего такого не вижу, с чего бы я могла обратно сесть. Все же я уже не так молода, как в Гражданскую, с земли не запрыгну.
– Я подставлю вам спину, как верный оруженосец.
Павлова засмеялась, снова сделавшись совершенно не похожей на себя:
– Отставить Средневековье! Слушайте, не знаю, как вы, а я так рада, что поехала с вами. Когда еще будет оказия верхом покататься…
– Да, уходят лошади из человеческой жизни, – вздохнул подъехавший Стенбок, – и навсегда уносят с собою что-то теплое и хорошее.
– Например, навоз, – сказал Костя.
– Фу, Константин Георгиевич! – Павлова нежно провела рукой по гриве своей спокойной лошадки. – Но правда, сейчас только и трубят о механизации армии, о техническом оснащении… Наверное, правильно с точки зрения стратегии, но конь – это ведь душа боя…
– Точнее не скажешь, Мария Степановна. – Стенбок приосанился в седле.
– Ну да, большая разница, лошадь вам копытом голову снесет или артиллерийский снаряд, – буркнул Гуревич, – принципиальный вопрос.
Тут двое красноармейцев с санитарными сумками через плечо принесли носилки с таким исполинским бойцом, что брезент под ним угрожающе потрескивал.
– Осколочное ранение коленного сустава с размозжением кости и сосудистого пучка, – рапортовали они, опустив носилки на снег и отдышавшись.
– Принято, – сказал Костя, – итак, доктор Гуревич, прошу вас…
Он указал на бойца, который, услышав свой страшный диагноз, сделал вид, что потерял сознание.
Гуревич недоумевающе взглянул на Костю.
– Прошу вас, – повторил тот, – какова ваша тактика.
– Надо ревизию делать, – пожал плечами Гуревич, – а в полевых условиях так ампутация.
– Совершенно верно. Итак, ваше решение.
– На стол, – вздохнул Гуревич, наклонился к парню и похлопал по плечу, – давай-ка, дорогой, в палатку, сейчас тебе глазной врач будет делать ампутацию бедра. Что, боец, жизнь к такому повороту не готовила?
Солдат рассмеялся и сел.
– Нет-нет, – быстро сказал Стенбок, – лежите. Вы не можете идти сами. Где санитары?
– Ушли. Ладно, Лазарь Аронович, раз-два взяли!
– Ага, сейчас же, – фыркнул Гуревич, – я не буду такую тяжесть поднимать.
– Что же делать? – растерялся Костя. – Сестры тем более не должны, а Александру Николаевичу категорически противопоказано.
– Пока вы спорите, кто его потащит, он уже кровью истек, – заметила Элеонора, – простите, молодой человек, но вы мертвы.
Боец засмеялся:
– Так, где тут у вас братская могила? Сам дойду или понесете?
– Посиди пока на перевязочном пункте, скоро кашу привезут, – сказала Павлова, – вот видите, товарищ Гуревич, к чему привело ваше чистоплюйство.
– Действительно, Лазарь Аронович, себя поберегли, а человек погиб, – вздохнул Костя.
– Константин Георгиевич, а вы не хотите ваш любимый эскулаповский набор, который вы от всех прячете, бросить в таз с серной кислотой? – огрызнулся Гуревич.
– Нет, а при чем тут…
– Очень при чем! Вы не хотите портить свой любимый инструмент, и я тоже не хочу. Только у вас это зажимы, а у меня мои собственные руки. Варежки, кстати, тоже не сниму, даже не просите.
– Ладно, Лазарь Аронович, – улыбнулась Павлова со своей лошадки, и Элеоноре вдруг показалось, что ей очень вкусно произносить имя Гуревича, – не сердитесь.
– Я не сержусь, просто я заложник мастерства, – фыркнул он, – моя бы воля, так я бы занимался общей хирургией, таскал гири и не просыхал вообще ни на секунду, но судьба распорядилась иначе. Наградила меня, прости господи, талантом, который, как известно, зарывать в землю грех.
– А когда начнется война, тоже будете отговариваться мастерством? – холодно спросил Стенбок.
– Когда начнется, то не буду. – Гуревич тяжело вздохнул. – Я могу возвращать людям зрение, но если человечеству больше надо, чтобы я отрезал руки и ноги, потому что оно остервенело рубит друг дружку в капусту, само не зная для чего, то кто я такой, чтобы с этим спорить?
– Поверю на слово. – Стенбок привстал в стременах и окинул полянку зорким взглядом. – Что ж, вижу, работа идет в штатном режиме, оказание медпомощи проводится в полном объеме. Так и доложу в штаб. Честь имею.
