Рука вздернулась к голове и сразу опустилась. Похоже, проведя день в седле, Стенбок забыл, что он красный командир, а не русский офицер.
Развернув коня, он поскакал быстрым, но сдержанным галопом.
– Как держится… – вздохнула Элеонора, а Гуревич с Костей скептически покачали головами.
– Я тоже в штаб, – сказала Павлова, – узнаю, как там каша. Пора бы ей уже быть здесь.
– Не беспокойтесь, товарищ Павлова, – сказала Элеонора.
– Как же не беспокоиться? Вам надо поесть горяченького, чтоб не замерзнуть, и для поваров это такие же учения, как для остальных. Пусть тренируются вовремя доставлять полевую кухню.
– Будьте осторожны и возвращайтесь к нам, Мария Степановна, целой и невредимой, – улыбнулся Гуревич.
Она засмеялась, пришпорила свою лошадку и полетела птицей по снегу, пронзительно крича, то ли понукая лошадь, то ли просто от радости, и Элеонора почти физически почувствовала эту ее радость, полет, ветер, бросающий в лицо ледяные искорки снежинок, мороз и вечность, длящуюся миг.
– Скучает по боям, – сказал Гуревич ласково.
– Да… А вы, Лазарь Аронович?
– А я нет. А вы, Константин Георгиевич?
– И я нет.
– Элеонора Сергеевна?
– Нет, – она вдруг почувствовала, что замерзла, поежилась и повторила: – Нет-нет.
– Однако на наш век еще придется. – Костя обнял ее за плечи и притянул к себе. Это был не совсем уместный жест, но никто не обратил внимания. Молодые сестры были заняты на перевязочном пункте, а взрослые грелись у печки в палатке.
– Еще придется повоевать, – повторил Костя.
Гуревич поморщился:
– Не нагнетайте. Я так надеюсь, что после мировой бойни у людей что-то начинает проясняться в головах.
– Знаете ли, Лазарь Аронович, если бы человечество извлекало уроки из своего опыта, оно давно бы уже погибло от собственного совершенства.
– Ну да, давайте лучше от гангрены и от вшей помирать, куда как приятнее, – ухмыльнулся Гуревич. – Знаете, что я думаю? Надо развивать не военно-полевую хирургию, а военно-полевую психиатрию. Составить боевые отряды из самых прожженных психиатров, чтобы патрулировали по всему миру в коридорах власти, и как где чуть запахнет порохом, сразу заходили и вязали. Войнушку захотели? Отлично, а посидите-ка пока в смирительных рубашечках, охолоните маленько, авось миром и договоритесь.
Элеонора хотела сказать, что до этого человечество дойдет лет через тысячу, а вернее никогда, но тут из палатки раздались громкие голоса, почти крики, и она поспешила выяснить, в чем дело.
Зачинщицей скандала оказалась, как всегда, Антипова. Получив перевязку, боец шел в палатку, где Елена Егоровна снимала с него бинт и скатывала для повторного использования. И все шло неплохо, пока Катя, зайдя за новой порцией бинтов, не заметила, что Антипова скручивает бинт прямо на больном, что делать категорически запрещено. Самое щадящее действие для пациента – это срезать повязку, но если ситуация не позволяет выбрасывать бинты, то следует их как можно аккуратнее размотать, а потом уж скатать. Елена Егоровна же сворачивала бинт сразу на пострадавшем, что причинило бы ему дополнительные мучения, будь он ранен по-настоящему.
Катя сделала Антиповой замечание, та огрызнулась в том духе, что яйца курицу не учат, тогда спохватилась Любочка Вавилова. Видно, она расстроилась, что пропустила столь грубое нарушение, поэтому высказалась слишком жестко. Елена Егоровна парировала, что знает, как надо делать, уж получше всяких малолетних дур, и совета их не спрашивала.
Пришлось вмешаться, объяснить, что скатывать бинт на больном – вопиющее нарушение, но субординацию надо соблюдать в любых обстоятельствах. Катя еще слишком молода, чтобы публично отчитывать старшую коллегу. Она должна была вежливо, один на один, указать Елене Егоровне на ее оплошность и, только если бы та продолжала упорствовать в своей ереси, доложить непосредственной начальнице.
Чтобы не портить никому настроение, Элеонора сказала, что верит: товарищ Антипова никогда не станет скатывать бинт на настоящем раненом (что было неправдой), а товарищ Холоденко скоро разберется в тонкостях отношений в коллективе (на что Элеонора искренне надеялась).
На том инцидент был исчерпан, но искрящаяся радость пропала. Реальный мир, полный глупостей и мелких склок, напомнил о себе.
