Мура вздохнула. Наверное, ей было бы легче и проще, будь она верующей. Конечно, это не дало бы ей права называться большевичкой, но она могла бы бороться за общее дело и не вступая в партию. Или наоборот, верить тайно. Но что теперь об этом думать, с детства не привили, точнее, наоборот, сделали прививку на уроках Закона Божия, где батюшка, разглагольствуя о милосердии, бил линейкой по рукам. Ладно, не такой уж он был злой, просто боролся за спасение их детских душ, как умел, только дома у Муры был папа-атеист и мама, верующая постольку-поскольку. Точнее, разуверившаяся. В общем, дома Муру в христианской вере не наставляли, а в школе батюшкины сказки не производили на нее серьезного впечатления. Нет, не могла она сделать над собой усилие и поверить в непознаваемое, а жить по заповедям казалось ей совершенно естественным и без бога.
А жаль, теперь, наверное, было бы легче с верой, что все происходит по воле господней. Черпать утешение в надежде на вечную жизнь, потому что рай на земле все откладывается и откладывается.
Интересно почему? Откуда берется столько врагов советской власти? Мура нахмурилась, припоминая сходки и диспуты, на которых бывала в детстве. Пока маленькая была, ее в основном занимали баранки и колотый сахар, а повзрослев, стала прислушиваться ко взрослым разговорам, да и дома ей папа подробно растолковывал. Не было там про уничтожение врагов, не было. Никто не жаждал крови. Свергнуть – да, убить в бою – да, но на этом все. Уничтожить планировалось частную собственность, а не людей. Красный террор в первые годы после революции можно объяснить тем, что буржуи яростно сопротивлялись, вредили советской власти как могли, и советская власть в свою очередь делала все, чтобы удержаться, порой проявляя излишнюю жестокость, но эта жестокость была оправдана счастьем будущих поколений.
Тогда понятно, а теперь-то что? Будущее поколение выросло, а все равно кругом враги и бедность.
Впрочем, бедность ладно, достаток сразу в руки не падает, надо как следует потрудиться, чтобы оброс мясом новый общественный уклад, главное, что продукт распределяется справедливо, сколь бы мало его ни было. Это переживем, а вот что жить становится не то чтобы опасно, но как-то тесно, это настораживает.
Мура поморщилась, гоня от себя эту крамольную, недостойную партийного работника мысль. Надо понимать, что враг повсюду, им может оказаться любой, даже старенький и слегка не от мира сего профессор. Пусть теракт он не устроит, но своими речами многих ребят может сбить с пути истинного. Если из-за его антисоветской агитации молодые врачи станут не верными ленинцами-сталинцами, а какими-нибудь троцкистами и начнут травить людей, разве это не похлеще теракта будет? «Господи, какой бред, Мура, – вдруг отчетливо произнес внутренний голос, – ты вот не верила в Бога, а заповеди все равно соблюдала, потому что это была твоя внутренняя потребность. Так и молодые врачи не станут тут же немедленно убийцами, если не поверят в коммунизм. Взаимопомощь, доброта – это просто в человеке изначально заложено, без всяких дополнительных аргументов в виде ли бога с бородой на облаке или свободы, равенства и братства».
Да и в самом деле, какие там опасные идеи мог продвигать Добужинский на своих лекциях по анатомии, самом консервативном предмете в мире? Человек при новом строе меняется только духовно, а физически толстая кишка остается толстой кишкой что при коммунизме, что при рабовладельческом строе. Разве что люди будут повыше, покрепче от хорошего питания и искоренения дурных болезней, но принципиально ничего не изменится.
Может, конечно, по своей политической отсталости и надвигающемуся старческому маразму сболтнул дед что-то неосторожное, но разве это повод сажать в тюрьму? За нами правда, великому делу Ленина – Сталина не могут повредить злобные выпады всяких недобитков. Пусть живут себе, клевещут да кусают губы от злости, глядя, как побеждает коммунизм. А кидать их в лагеря – это косвенное признание того, что они правы.
Опять какой-то бред ей в голову лезет, но ведь и правда, нельзя не заметить, что реальность как-то исказилась. Точнее, реальность осталась как была, на то она и реальность, а людям будто насильно надевают на глаза очки с кривой оптикой, в которых обычные житейские дела, слова и поступки искажаются, раздуваются, в них прозревается не только человеческое частное, но и социальное общее. Так, в этих очках сразу понятно, что человек не просто пожаловался на плохое снабжение, а «лил воду на мельницу наших врагов», «вынашивал планы по свержению советской власти» и так далее. Сам же человек, его личность, наоборот, уменьшается, уплощается, сводится к штампу. «Троцкист», «буржуй недобитый», «затаившийся враг» или, наоборот, «верный ленинец».
