– Ты заплатил? – спросила Элеонора Сергеевна, ставя перед Константином Георгиевичем жестяную кружку со слегка помятым боком.
– Естественно. И за котлеты на завтра тоже, так что, как придешь с дежурства, спокойно отдыхай. За глажку тоже заплатил.
– Спасибо, – улыбнулась Элеонора Сергеевна. – Вы, Катенька, только не подумайте, что мы какие-то эксплуататоры.
– Ну что вы, – промямлила Катя.
– Просто наша соседка профессиональная кухарка, готовит в сто раз вкуснее, чем я, а гладить я в принципе терпеть не могу.
Еще больше смутившись, Катя взяла самый маленький пирожок, и вправду оказавшийся божественно вкусным.
– Как там Петр Константинович?
Воинов засмеялся:
– Хотел бы сказать, что тоскует по матери, но нет. Они с Ниночкой весь вечер перевоспитывают нашего пограничника в санитарную собаку. Я хотел фляжку коньяка привязать к ошейнику для достоверности, чтобы как у настоящего сенбернара, но потом решил, ладно, и так сойдет.
Элеонора Сергеевна поморщилась:
– Не знаю, как он переживет, когда придется отдать Полкана в армию.
Константин Георгиевич тяжело вздохнул:
– Да я сам-то не знаю, как переживу, а про Петьку и говорить нечего. Одна надежда, что здесь где-нибудь определят, и Петька сможет навещать своего товарища.
– Хорошо бы.
Помолчали. Воинов неспешно пил чай, улыбаясь краешком рта, когда на него смотрела жена, и Катя вдруг подумала, что не так напрасно предупреждала ее Таточка.
Она точно влюблена, но не в Константина Георгиевича, а в их с Элеонорой Сергеевной любовь. В эти еле заметные постороннему глазу улыбки, в нежность, которая никак не видна, но чувствуется в каждом движении, в бережность, в уют, в единомыслие.
Так приятно греться возле этого огня, даже если знаешь, что горит он не для тебя.
Было так хорошо, что Катя замечталась, как они с Владиком будут так же через пятнадцать лет приносить друг другу на работу ужин и так же вся комната будет наполняться уютом, как только они улыбнутся друг другу.
Тут дверь распахнулась снова, прервав ее грезы наяву. На сей раз это оказался Стенбок, в халате, накинутом на манер бурки.
– Так, – произнес он грозно.
– Здравия желаю, – сказал Воинов, поднимаясь. Элеонора Сергеевна с Катей тоже вскочили.
– Добрый вечер, добрый вечер, – сварливо сказал Стенбок, заложив руки за спину, – я делаю вечерний обход клиник, захожу к Элеоноре Сергеевне, чтобы полюбоваться на безупречную работу, коей она всегда радует мой взгляд, и что я вижу?
– Что? – спросил Воинов, когда пауза затянулась.
– Чайную оргию!
Стенбок широким жестом обвел стол, отчего халат едва не свалился с плеч, обнажив кипенно-белую нижнюю рубаху с завязками.
– Что ж, Александр Николаевич, – улыбнулся Воинов, – если оргию нельзя предотвратить, надо ее возглавить. Милости просим.
С этими словами он любезно подвинул стул Стенбоку. Тот подождал, пока сядут дамы, и только потом опустился на стул сам. Элеонора Сергеевна подала ему кружку чая и блюдечко с пирогом.
– Нашу Катю Холоденко вы знаете, – продолжал Воинов.
Стенбок нахмурился:
– Вы и есть внучка Тамары Петровны?
Катя кивнула.
– Бог мой, как же она меня била корнцангом по рукам, – произнес Стенбок мечтательно, – лупила беспощадно, а в итоге честно предупредила: «Стенбок, если я еще раз увижу вас в операционной, то пальцы сломаю». Передайте ей, Катенька, пожалуйста, большой привет.
– Обязательно, – пискнула она.
С каждой секундой ей становилось все неудобнее. Она ничем не заслужила чести сидеть за одним столом с такими уважаемыми и заслуженными людьми. Пить чай и вести светские беседы с начальником клиник только потому, что старшая сестра хорошо к ней относится, неправильно, даже непорядочно. Не со свиным рылом в калашный ряд, конечно, но в чужом пиру похмелье сюда подходит. Ни должность, ни возраст, ни личные заслуги, точнее их отсутствие, не позволяют ей пока общаться с руководителями такого ранга в неформальной обстановке, отвлекать на себя внимание и стеснять разговор старых друзей.
– Я так хотел стать хирургом, – продолжал тем временем Стенбок, в лице которого промелькнуло что-то человеческое, – но Тамара Петровна сказала, что только через ее труп. Для хирурга вы стары, для терапевта глупы, диагностировала она и отправила меня на кафедру организации и тактики медицинской службы.
Воинов покачал головой:
– Увы, Александр Николаевич, хирургия как цирк, такое искусство, где надо рано начинать.
– Зато, – улыбнулась Элеонора Сергеевна, аккуратно поджигая спиртовку под маленьким чайничком, – медицина потеряла среднего хирурга, но приобрела блестящего организатора.
– Ах, если бы я сразу понял, чего хочу в этой жизни, – сказал Стенбок, – но сделанного не воротишь.
– Элеонора Сергеевна, разрешите, я пойду? – пискнула Катя, которой становилось все более неловко от элегического настроения Стенбока. – Спасибо за чай.
– Уже, Катенька? Посидите с нами, не торопитесь. Сейчас свежий кипяточек будет, – улыбнулась Элеонора Сергеевна.
Катя пробормотала, что ей срочно необходимо включить стерилизатор, укомплектовать биксы и обработать операционную дезраствором.
– Хорошо, идите. Я скоро к вам присоединюсь.
