Катя посоветовалась бы с Таточкой, но примерно знала, что она скажет: «Екатерина, пусть головы из-за любви теряют юноши, они у них все равно пустые. А ты держи себя в руках, добивайся своих целей да потихоньку присматривайся. Если молодой человек тебе по душе, если у вас общие интересы и вы можете шагать по своему пути, не наступая друг другу на горло, то почему бы и нет? А чужая красота – это слабенький аргумент, чтобы портить собственную жизнь». Любовь для Таточки не аргумент, а Владика она сразу простила. Сказала, что он заложник ситуации и поступил очень благородно, предупредив их накануне. Сделал все что мог, а большего ни от кого нельзя требовать. Правда, она тогда не знала, что Владик был не только комсоргом, но и возлюбленным внучки. Хотя… Раз ничего не было, то и не считается, вот мнение прожженного хирурга и убежденной старой девы.
Катя разгладила тампон, добиваясь идеально прямых уголков. Надо простить, и по справедливости и вообще. Кажется, Владик снова хочет с ней встречаться, а это смелый поступок – ухаживать за девушкой, исключенной из института за дворянское происхождение. Не каждый отважится. И как знать, вдруг мечта сбудется, она уедет вместе с Владиком, только не в качестве доктора, а в качестве медсестры? Главное, станет его женой и матерью его детей. В один прекрасный день придет на работу, и в ответ на грозный рык Татьяны Павловны – «Холоденко!» – с тихой улыбкой скажет: «А я больше не Холоденко, теперь я Краснова». Екатерина Краснова.
Катя несколько раз тихонько произнесла это имя, примеривая на себя. Раньше оно вызывало восторг, а теперь было неприятно, как мокрая одежда.
Странно, она ведь любит его по-прежнему, просто, наверное, нужно время. Время и понимание, что человек несовершенен, в течение жизни неизбежно делает ошибки, особенно когда находится под таким сильным давлением, что уже не может располагать собою. Зато дается время осознать ошибки и исправить. Она ведь и сама несовершенна, и ошибалась, и ошибется еще не раз, и, хуже того, будет знать, как правильно, а поступит все равно неправильно. Как говорил старый приятель Таточки, известный психиатр Коршунов: «Старый бог даровал нам свободу воли, а новые боги всеми силами хотят эту свободу отобрать. Мы все живем на мушке у конвойного».
Как бы поступила она сама, оказавшись на этой мушке? Если бы ее поставили перед выбором – Владик или бабушка? Вот то-то же! Поэтому нечего изображать оскорбленную невинность, надо пойти с Владиком на свидание.
– Ах, какая прелесть, – воскликнула Элеонора Сергеевна, входя, – идеальные шарики, нигде ни одной нитки не торчит, а тампоны будто фабричного производства, один к одному. Золотые ручки, Катенька!
– Спасибо, – Катя покраснела, – шарики как шарики. Что, Элеонора Сергеевна, больного подают?
– Нет, нет, не волнуйся. Зову тебя чайку попить.
Катя встала и проследовала за Элеонорой Сергеевной в ее крошечный кабинетик, по пути забрав из своего шкафчика сверток с картофельными лепешками.
Воинова постелила на уголок стола кружевную салфетку и поставила две дымящиеся кружки, достала из шкафчика небольшую жестяную коробку. Рельеф цветочного венка угадывался, но краски стерлись полностью, и название старорежимной фирмы было уже не прочесть.
Когда Элеонора Сергеевна открыла коробочку, там оказались куски сахару.
– Пожалуйста, Катенька.
Она покачала головой:
– Спасибо, но я так привыкла, без всего.
– Возьмите вприкуску, вместо конфетки, а то мне совсем нечем вас угостить.
Катя снова поблагодарила и выложила на тарелку свои лепешки.
– Тамара Петровна пекла? – улыбнулась Воинова.
– Собственной персоной.
– Спасибо, угощусь. Посидим спокойно, Катенька, сегодня, слава богу, некуда спешить. Вам, наверное, скучно, а я, грешна, люблю иногда такие моменты, когда на рабочем месте тишина и никого нет. Это с возрастом начинаешь ценить, а в юности-то да, все хочется успеть, всему научиться.
Катя молча кивнула.
– Ничего, хватит на ваш век геройства. – Элеонора Сергеевна аккуратно отломила кусок лепешки. – Восхитительно, как всегда у Тамары Петровны. А вы все же возьмите сахарку, ибо, как вам известно лучше моего, человеческий мозг работает только на глюкозе.
Катя улыбнулась.
Тут в дверь постучали, и на пороге возник Константин Георгиевич собственной персоной, облаченный в хирургическую форму. Катя поспешно вскочила.
– Сидите-сидите, Катенька, – быстро сказал он и слегка надавил ей на плечо.
– Что, готовиться? – Элеонора Сергеевна отодвинула кружку.
– Нет-нет, девочки, сидите спокойно. Я, как говорится, сан фасон, Леля, просто соскучился. Хорошо, что вы чай пьете, я как раз пирожки принес. Решил сегодня для вас Красной Шапочкой поработать.
Элеонора Сергеевна улыбнулась:
– От Пелагеи Никодимовны?
– От нее, родимой.
– Садись с нами, сейчас налью тебе чайку.
Катя поспешно отодвинулась к самому подоконнику, освобождая место.
– С морковкой, – сказал Воинов гордо, – берите, пожалуйста, Катенька. Боюсь, такой шедевр вы больше не попробуете нигде.
