Мужчины встали, выпуская ее из-за стола, и Катя совсем смутилась оттого, что доставляет столько хлопот людям, много выше себя по должности.
Извинившись, она побежала в сестринскую, переоделась в старую рубашку и штаны, и приступила к мытью операционной, стараясь не пропускать ни одного миллиметра поверхности.
От мысли, что завтра доктора придут в абсолютно стерильную операционную, становилось радостно и весело.
Радиоточка бормотала новости, в которые Катя никогда не вслушивалась, потому что правду все равно не скажут, а полуправда хуже неведения. Вскоре, как только она протерла операционный стол и замочила съемную клеенку, стали передавать какую-то бравурную оперетту, жанр, ненавидимый Катей до тошноты. Музыка была привязчивая, но Катя подпевать не стала.
– А с санитарами все еще беда, как я погляжу, – раздался голос над самым ухом.
Катя поспешно выпрямилась. Вдруг стало досадно, что звучит именно такая музыка, и Стенбок может подумать, что она нравится Кате.
– Нет, Александр Николаевич, благодаря вам стало полегче, – сказала она, – только не ввозные дни пока не перекрываем.
– А вы ловко, – он качнул головой в сторону швабры.
– Стараюсь.
– Воиновы само собой, но Татьяна Павловна тоже характеризует вас положительно, – сказал Стенбок сухо, – если и дальше хорошо себя проявите, будем ходатайствовать о вашем восстановлении в институте.
– Благодарю вас.
– Добро.
Он повернулся на каблуках, промаршировал к выходу, но в дверях вдруг остановился:
– Слушайте, Катя, а я ведь платок вам так и не вернул.
– Не беспокойтесь, пожалуйста. Вдруг вам еще пригодится…
Стенбок отмахнулся:
– О, не надо рисовать меня старой развалиной! Я совершенно здоровый человек, такие приступы бывают у меня редко, не всякий год.
Катя улыбнулась, не зная, что ответить на эту похвальбу.
– Я должен вернуть вам платок как можно скорее, ведь впереди еще долгие холода. Как я могу вам передать?
Катя пожала плечами:
– Как вам угодно. Я могу забрать у вашего секретаря.
– О нет, только не это. Девушка и предмет одежды – великолепный повод для сплетен, и неважно, что это всего лишь пуховый платок.
Катя чуть не хихикнула, представив, с какой ураганной силой распространится по академии новость про ее роман с начальником клиник. При всей нелепости этого предположения в нем было что-то приятное.
– Я попрошу Константина Георгиевича передать, если это удобно, – нашлась она.
Стенбок помолчал, хмурясь.
– А знаете что, Катя, – сказал он наконец, – мы задумали сделать зимний праздник для детей сотрудников. Знаете, такие гуляния на свежем воздухе, лыжи, снежки, коньки… Приходите.
– Но у меня нет детей…
– Это ничего, – уголки его рта дрогнули, будто Стенбок хотел засмеяться, но сразу передумал, – поможете с организацией, и сами покатаетесь. Вы хорошо стоите на коньках?
Она пожала плечами:
– Очень средне.
– Что ж, я предложу вам свою руку.
Катя снова не знала, что ответить.
– И вообще подключайтесь к нашей молодежи, – продолжал Стенбок, – они планируют кое-что грандиозное для ребятишек, с настоящими спортивными состязаниями, призами и подарками, и будут рады каждой новой паре рук.
С этими словами он наконец ушел.
Мура в растерянности грызла кончик карандаша.
После убийства Кирова партийных руководителей обязали следить за тем, что работники говорят о смерти Сергея Мироновича, составлять сводки о настроениях людей, а информацию о тех, кто высказывался негативно, передавать в НКВД, который по этим рапортам задерживал людей, а дела без проведения всякого следствия передавались сразу в районные суды.
Получив из обкома сию инструкцию, Мура немедленно созвала общее собрание, где выступила с речью о том, что враг не дремлет, он хитер и коварен, замаскировался, затаился под маской честного труженика, а сам только и ждет, чтобы нанести удар. В этих суровых условиях обострившейся классовой борьбы от каждого трудящегося требуется бдительность. С коммунистов и комсомольцев особый спрос, но и беспартийные тоже должны следить за собой. Любое неосторожное высказывание может стать грозным оружием в руках врага, человек может долго не отдавать себе отчет, что льет воду на мельницу троцкистов, а когда заметит, будет уже поздно. Поэтому, товарищи, бдительность, бдительность и еще раз бдительность!
Не понять столь толстый намек мог только полный идиот, коих в академии, к счастью, не водилось. Правда, исходя из логики событий, затаившимся врагом выходил сам НКВД, но Мура решила не углубляться в эту скользкую тему.
При каждом удобном случае она напоминала о классовом чутье, бдительности и осторожности, и сотрудники держали языки за зубами, что позволяло ей отправлять в обком стандартные отчеты про всеобщую скорбь, сплоченность, трудовой энтузиазм, классовое сознание и беспощадную борьбу с классовым врагом.
Мура так надеялась, что обойдется без доносов, что удастся ей проскочить это скорбное время, никого не отправив в лагерь или на исправительные работы, но нет, легла на стол бумажка от записной склочницы Антиповой.
