– Наверное, он сильно ее любил, раз женился вопреки воле родных. Он ведь аристократ до мозга костей, род свой ведет от Адама или даже раньше, и воспитание получил соответствующее, а вот поди ж ты, женился на большевичке без роду-племени. Любовь преодолела сословные предрассудки и идейные разногласия, и даже то, что Гражданская война развела их по разным лагерям. Все любовь победила, и так страшно все закончилось… Я иногда думаю, что Стенбок перешел к красным, потому что решил жить за жену. Продолжать ее дело.
– Что гадать.
– Ты права. Мы не знаем, что у него на душе, но что он с женщинами ведет себя благородно, это я тебе точно гарантирую.
– Дай-то бог.
Костя обнял ее покрепче:
– Не волнуйся, Леля. Сколько я его знаю, он никогда ничего себе лишнего не позволял.
– Бедный Александр Николаевич…
– Тогда все натерпелись, – вздохнул Костя, – дерьма хватало со всех сторон.
– Не буду спорить с тобой, – процедила Элеонора и почувствовала, как Костя улыбается в темноте.
– Но ты не согласна.
– Не согласна. У красных террор был официальным орудием диктатуры пролетариата, а у белых – эксцессами психопатов в разложившейся армии.
– Но жертвам-то было по большому счету все равно. Ты вот меня до сих пор не можешь простить, что я пошел за красных воевать, но революция началась не на пустом месте, Лелька, и ты сама прекрасно это знаешь. Было бы общество нормально устроено, никто даже не почесался бы. Занимались бы своими делами и смотрели на революционеров как на идиотов.
– Да, оно, конечно, того стоило, – Элеонора аккуратно высвободилась из объятий мужа, – миллионы смертей, голод, массовое сиротство, ради всего вот этого. Соразмерная цена.
– Ладно, ладно, не злись, – Костя снова притянул ее к себе, – да, жизнь сейчас совсем не похожа на то, за что я воевал, но что поделать. Видно, живет у нас неистребимая какая-то бацилла непонятная… Как спаечная болезнь. Кишки не могут свободно перистальтировать, но справляются через силу до поры до времени, а потом бах, непроходимость, требуется операция. Делаешь, рассекаешь спайки, вроде все хорошо, человек поправился и живет, но спайки новые образуются, и через несколько лет опять непроход, опять операция, и так раз за разом, и каждый следующий труднее и кровавее предыдущего.
– Думаешь, у нас зреет непроход и надо готовиться к операции?
– Ой, Леля, какая операция! Непроход, конечно, зреет, но дежурят сейчас не хирурги, а в лучшем случае цирюльники. Они кровопусканиями лечить будут.
– Ты это нигде не ляпни.
Костя кивнул.
– И вообще не каждые спайки требуют операции, – быстро сказала Элеонора.
– Рано или поздно требуют. Лель, не волнуйся, я давно привык к этому дамоклову мечу. После такого ранения у меня вообще каждый прожитый день – это прогул в аду.
– Почему в аду? – невпопад спросила Элеонора, прижимаясь к мужу.
– Хирургов в рай не берут. Операционных сестер еще со скрипом принимают, а хирургов – ни за какие коврижки.
– Ну, слава богу, у меня хватает грехов на совести. Проведем вечность вместе. Это и будет твой ад.
Костя расхохотался, потом, резко оборвав смех, приник к ее губам.
– Тогда об утраченном рае точно жалеть не буду, – прошептал он, – лишь бы с тобой.
Одеяло упало на пол, заскрипела кровать, и они, соединившись в темноте, будто слетали в вечность на разведку, но лягушка сидела на своем месте в самом дальнем уголке души, дышала, раздувая горло, и смотрела на Элеонору своими безжалостными круглыми глазами.
После Нового года Катя старалась уходить со службы не вовремя, что для личной сестры ведущего хирурга было, конечно, невозможно, но раньше Стенбока и окольными тропами, чтобы случайно не столкнуться с ним на территории.
На случай, если бы Александр Николаевич пришел с инспекцией в оперблок, у нее был готов план укрыться в душевой. Туда деликатный Стенбок точно не сунет свой любопытный нос.
Кате не хотелось с ним видеться, потому что Александр Николаевич поздоровается с нею первый, назовет по имени, а это будет неправильно, ведь он не здоровается с другими рядовыми сестрами и не помнит, как их зовут.
«Кажется, – весело думала Катя, без приключений миновав опасную зону и маршируя к трамвайной остановке, – меня исключили из института за кумовство не совсем без вины, а, так сказать, авансом. В институте ничего такого не было, а тут я правда становлюсь на особом положении, потому что внучка Тамары Петровны Холоденко и Воиновы хорошо ко мне относятся. Тоже, кстати, не потому, что я такая хорошая, а потому, что внучка. Прямо как в поговорке, за что боролись, на то и напоролись. Но, видно, люди не машины, всегда человеческое присутствует, а если его искоренять, то только хуже. Надо самой стараться быть скромнее, знать свое место и не злоупотреблять благожелательным отношением. Оправдать доверие коллектива…»
Припомнив этот затертый лозунг, Катя засмеялась. Был уже пятый час вечера, но солнце еще светило из-за крыш, а в высоком голубом небе виднелась легкая, как облачко, тень луны. Катя загляделась. Сегодня она была похожа на колобок с разинутым ртом.
