– Катюша, вы прелесть. Ах, забыл еще одно ваше прекрасное качество – вы честны, и, поверьте, вам не придется лгать и наговаривать на людей. Ничего, кроме правды, мне от вас не будет нужно. Вы сейчас уперлись в одно – доносить позорно, но разве изобличить преступника донос? Предотвратить террористический акт – донос? Подумайте, разве спасенные жизни не дороже вашего чистоплюйства?
– Если мне станет известно о готовящемся злодеянии, я и так сообщу в милицию.
– А вы думаете, вас там будут слушать? Какая-то девочка с улицы пришла, несет какую-то чушь, пока они разберутся, что к чему, преступники давно все сделают и скроются. Другое дело, когда вы сигнализируете сразу мне. Доверяя вам, я немедленно приму меры.
– Но вероятность того, что я узнаю о готовящемся преступлении, крайне мала, – буркнула Катя, – практически равна нулю. У меня нет знакомых преступников.
Незнакомец тяжело вздохнул и демонстративно закатил глаза, показывая, как его удручает Катина тупость:
– Возвращаемся к началу нашего разговора. Враги очень хитро замаскировались. Любой человек из вашего окружения может оказаться заговорщиком.
– Послушайте, но я вряд ли буду вам полезна, потому что у меня очень маленькое окружение. С бывшими сокурсниками я не общаюсь, а на работе не успела пока завести ни с кем близких отношений. Я одинокий человек. Понимаете? Натура такая. Я ни с кем не откровенничаю, и со мной тоже никто не делится.
Это была почти правда, но Катя понимала, что подобные аргументы незнакомец слышал слишком часто, чтобы принимать во внимание.
– А кстати, хорошо, что напомнили, – перебил он. – В институте мы вас восстановим, об этом не волнуйтесь. До весны поработаете в операционной, а в сентябре пойдете учиться. По справедливости сказать, вы этого заслуживаете, как мало кто другой, а в институте вашем, знаете ли, такое троцкистское гнездо, что мы рады каждой паре рук.
– Точнее ушей, – сказала Катя.
– Верно. И глаз. Ах, Катюша, вынырните на секунду из ваших косных установок и оглядитесь по сторонам. Целый мир перед вами открывается, и какой! А?
Он широко повел рукой, будто отводя невидимый занавес. Но картина перед глазами осталась прежней: заснеженная улица в сумерках и редкие торопливые прохожие.
– Вы нам поможете, и мы вам поможем, – продолжал он, еще понизив голос, – бабушку вашу хоть завтра вернем на работу.
– Такой ценой не думаю, что она захочет.
– А вы, во-первых, за других не решайте, а во-вторых, мы ей не скажем.
Незнакомец снова засмеялся, аккуратно снял полоску снега, застывшую на школьной ограде, слепил из нее снежок и запустил в кривое узловатое дерево, росшее в углу двора. Снежок прилип к растрескавшейся темной коре.
– Теплеет, – сказал незнакомец, отряхивая руки.
Пользуясь тем, что он отпустил ее, Катя медленно пошла по тротуару.
– Я вам не враг, – повторил незнакомец, догнав ее и снова взяв под локоть, но теперь уже не крепко, а галантно, чтобы она не поскользнулась на утоптанном снегу, – очень важно, Катя, чтобы вы это поняли. Я служу нашей советской родине, надеюсь, что вы тоже, а раз цель у нас одна, почему бы не объединиться?
Катя не ответила. Подождав немного, незнакомец весело воскликнул, что молчание знак согласия.
– Почти пришли, – сказала Катя.
– А я почти все сказал, что хотел, видите, какие бывают совпадения. – Незнакомец остановился и взял ее руку в свои, как влюбленный. – А если серьезно, то меньше всего я хочу, чтобы вы работали с нами из-под палки, от страха. Надеюсь, наше сотрудничество станет результатом вашего сознательного выбора. Засим, как говорится, разрешите откланяться, а вы подумайте над тем, что я вам сказал, прикиньте перспективы, а через недельку-другую я вас вызову к себе, и все оформим. Очень приятно было с вами прогуляться.
С этими словами он развернулся и ушел, а Катя долго смотрела ему в спину, понимая, что жить ей осталось всего неделю.
Мура, как и Воинова, порой украдкой пользовалась услугами Пелагеи Никодимовны. Обе дамы знали друг за другом этот грешок, и обе делали вид, будто не знают. Соседка за умеренную плату с удовольствием готовила для них, гладила своим старинным утюгом, после которого белье приятно пахло костром, но за более трудную работу не бралась. Мыть полы и стирать приходилось самой. В прачечную носили только постельное белье и скатерти, а остальное брезговали, представляя, с чем оно стирается в одном корыте.
