«Сейчас вернется Тамара Петровна, она тебе покажет каток…» – подумала Элеонора, с тревогой глядя на Стенбока и покрасневшую Катю. Несмотря ни на какие анонимки, она чувствовала себя ответственной за эту девочку, как за собственную дочь, которой у нее никогда уже не будет. Александр Николаевич холодный, строгий, сухой человек, но красивый мужчина, перед таким трудно устоять неискушенной девушке. А ведь совсем не обязательно у него серьезные намерения.
Тут Костя заметил, что на часах без десяти полночь, все засуетились, Петр Константинович побежал в кухню за отсутствующими, Катя заметалась в поисках штопора для вина, о котором по неопытности забыла, пришедшая Тамара Петровна сказала, что этого предмета давно не водится в их дамском хозяйстве, все заахали, а Стенбок со словами «отставить панику» взял нож, и что-то такое сделал с бутылкой, что она открылась за минуту до полуночи, и времени как раз хватило разлить вино по бокалам и загадать желание.
Чокнулись. Старинный хрусталь весело и чисто зазвенел, и под эти радостные звуки Элеонора поняла, что ничего не хочет желать, только чтобы Костя и Петр Константинович были живы и здоровы. Все остальное она переживет.
– Меня никто здесь не ждал, и даже, кажется, не был мне рад, – сказал Стенбок в две минуты первого, – но все же хорошо, что я пришел и начал новый год в такой прекрасной компании.
Элеонора подошла к окну. Из-за стены раздавался смех и играла пластинка с ужасно знакомой мелодией, название которой она не могла вспомнить. Окна дома напротив почти все светились, где-то удавалось разглядеть нарядных людей, которые поднимали бокалы, танцевали, а были и такие, что стояли у окна, как и она, и, наблюдая за танцующими в свете окон снежинками, загадывали желания или просто мечтали о том, что весь год будет таким же чудесным и радостным, как эта ночь.
Стенбок побыл до половины первого и откланялся, засобиралась и Элеонора. Надо вернуть Нину родителям, которым уже наверняка не терпится поздравить дочку с Новым годом, а самим поспать перед рабочим днем.
Петр Константинович и Нина шли чуть впереди, как взрослые, хоть Нина с нежностью несла сверток с куклой и платьем феи, которые Катя с Тамарой Петровной заставили ее взять в качестве новогоднего подарка.
– Стенбок, конечно, гусар, – засмеялся Костя, – решил впечатлить даму фруктами, вообще страшно подумать, сколько он за них в Торгсине отвалил, а в результате все сожрал Петр Константинович.
– Не все, – обиделась Элеонора за сына.
– Не суть. Нравится ему Катя.
– Ты тоже заметил? – Элеонора даже забыла подумать, что, раз Костя так спокойно говорит о влюбленности Стенбока, значит, не влюблен сам.
– Вся академия заметила.
– Боже мой… Катя такая наивная.
– Не волнуйся, Леля, – Костя покрепче взял ее под руку, – Стенбок ребенка не обидит.
– Дай-то бог.
Костя вздохнул и огляделся. Улица была пуста, а дети увлечены разговором.
Мимо прошел какой-то одинокий человек и скрылся в арке, а так, похоже, люди еще вовсю праздновали и не спешили расходиться по домам.
– Как бы она не наделала глупостей, – сказала Элеонора.
– Не волнуйся, – повторил Костя, – она в полной безопасности, Александр Николаевич близко к ней не подойдет.
– Почему ты так уверен?
Костя нахмурился:
– Леля, а ты знаешь, почему Стенбок перешел на сторону красных? – спросил он тихо, чтобы дети не услышали.
– Нет, конечно, откуда. Сагитировали, наверное, большевики, он ведь тогда совсем молодой был.
– Нет, Леля, не поэтому.
– А почему?
– Тяжелая история, – вздохнул Костя, – лучше просто поверь, что он не причинит Кате зла.
Элеонора не считала себя сплетницей, но все же была женщиной, и просто поверить во что-то у нее получалось не слишком хорошо. Поэтому, когда они, сдав Нину родителям и поздравив Полкана с Новым годом, легли спать, она потребовала у Кости объяснений.
– Это очень трудно будет тебе услышать, – предупредил Костя, – я даже не знаю, имею ли право рассказывать.
– Я буду молчать.
– Я знаю. Короче говоря, Александр Николаевич в семнадцатом году женился на сельской учительнице. Он служил в белой армии, а село, где жила его жена, долго было под красными. Наконец село освободили, Стенбок, служивший неподалеку, как узнал об этом, полетел к жене, а нашел, прости за подробность, расчлененный труп, повешенный на площади перед церковью.
– Как?
– Вот так, Леля. Жена Александра Николаевича была большевичкой, и когда в село вошли белые, кто-то из местных на нее донес. И белые совсем нехорошо с ней обошлись. Совсем нехорошо.
Костя нахмурился. У Элеоноры закружилась голова, когда она попыталась представить себе, что чувствовал Стенбок.
– После такого, я думаю, можно понять, почему он переметнулся, – сказал Костя тихо, – и почему он до сих пор один.
– Все можно понять, что делает человек, – вздохнула Элеонора, – а можно и не понимать, просто принять как есть.
