Закончив, она внезапно поняла, что страшно устала, и опустилась на табуретку, положив на колени тяжелые руки, красные, как лапы у гуся. У того гуся, который шипел на нее летом, так давно, а как будто вчера…
В комнату не хотелось возвращаться, и она просто сидела, ждала, пока кто-нибудь выйдет покурить, чтобы попросить папироску.
В коридоре послышались шаги, и в кухню вплыла Пелагея Никодимовна.
– Марь Степанна! Хорошо, что вы тут! – заговорщицки улыбнувшись, соседка достала из уже известного Муре шкафчика известный же графинчик. – А я как раз хотела Сергея Мироновича помянуть. Сегодня сороковины, а все-таки крещеная душа…
– И то правда, Никодимовна, – сказал Воинов с порога, – давайте помянем. У нас сало есть как раз под вашу знаменитую настойку.
– И баночка маринованных грибов, – добавила его жена, входя со стопкой тарелок, – сейчас быстренько посудку помою и достану.
– А у меня шикарные галеты, – Мура поднялась с табуретки и открыла свой шкафчик, прикидывая, что еще можно приложить к общему столу, – вобла еще отличная есть, жирненькая.
– Оставьте, девки, зачем жирное? Только что ж пообедали все. – Пелагея Никодимовна, кряхтя, наклонилась под свой стол, и через минуту вынырнула с деревянной миской, полной крепеньких огурцов, пахнущих медом и смородиной. – Вот! Мировой закусон!
– Ах, Никодимовна, что вы делаете со мною, – воскликнул Воинов, а Муре вдруг стало неловко, что у нее нет таких домашних запасов, которыми можно похвалиться перед соседями, – ей-богу, душу продам за ваши огурчики!
– Давайте, Марь Степанна, – говорила довольная Пелагея Никодимовна, расставляя на своем столе тарелки и маленькие пузатые рюмочки, – зовите вашего супруга, а я к Сосновскому постучусь, он вроде дома. Опять нам тут все формалином провоняет, но куда деваться, живой человек, хоть и якшается с трупами целыми днями.
– Давайте, Мария Степановна, – повторила Воинова, улыбаясь, – это никак не отразится на наших служебных отношениях.
– Не отразится, – пообещала Мура и пошла за Виктором.
… – Я сам не пойду и тебе не советую, – сказал муж и перевернул страницу.
– Да пойдем, помянем…
– Мура, ты с ума сошла? Участвовать в религиозном обряде, да еще в такой сомнительной компании… – Виктор со вздохом отложил журнал и закатил глаза, будто был пастором, а Мура – злостной грешницей.
– Чего это в сомнительной? Все мои сослуживцы.
– Ну да, ну да. Одна ходит нос задрав, явно бывшая, муж ее прикидывается подкидышем без роду-племени, хотя видали мы таких подкидышей. У тебя волосы дыбом встанут, когда этого Воинова разъяснят и окажется он граф или что похуже. Это враги закоренелые, а ты сама с ними хороводишься, да еще Нине разрешаешь!
Мура пожала плечами:
– Ты отец, возьми да запрети!
– Интересно как, когда ты ее разбаловала вусмерть! Родители для нее не указ. Так, прислуга, принеси-подай.
– Ты ошибаешься.
– Да? – Виктор нарочито округлил глаза, изображая изумление. – А ты сама попробуй, запрети ей дружить с Петькой. Знаешь, что будет? Она тебя пошлет подальше, а ему наябедничает, что ты запрещаешь, он наябедничает родителям, и будет у тебя дикий скандал и дома, и на службе.
Мура задумалась. Да, пожалуй, тут Виктор прав. Но с другой стороны, разве она в возрасте Нины иначе себя вела? Попробовала бы мама запретить ей ходить с отцом на собрания и разносить листовки… А ведь тогда нравы были посерьезнее, чем теперь.
– Ладно, ну пойдем. Там не только Воиновы будут. К Никодимовне и Сосновскому у тебя, надеюсь, претензий нет?
– Как посмотреть, Мурочка, как посмотреть. Сосновский тип довольно мутный, а бабка только и ждет, как втереться к тебе в доверие.
– Это зачем еще? – засмеялась Мура.
– Мало ли зачем. Скажет, я тебя тем угощала, этим, пила ты со мной за одним столом, все, теперь должна!
– Ой, ладно тебе! Я ей и дать-то ничего не могу, простой поварихе.
– А простота, моя дорогая, как известно, хуже воровства. Дай простому человеку палец, он руку откусит, дело известное. Поэтому таким руководящим работникам, как ты, кстати, и полагаются отдельные квартиры. Чтобы соседи на голову не садились.
Мура с тоской посмотрела на Виктора. Симпатичный, сытый мужчина в расцвете лет, сидит, читает журнал, в котором печатают интеллигентные произведения для интеллигентных людей, а не всякую дешевку. Читает с удовольствием, понимает тонкие смыслы, наслаждается красивым языком… «Господи, как же я хочу тебя любить! – чуть не выкрикнула она вслух. – Дай мне хоть что-то, хоть малую малость, за которую я могла бы зацепиться! Я хочу гордиться тобой, радоваться за тебя, доверять тебе, а вместо этого радуюсь, когда ты задерживаешься на службе. Позволь, пожалуйста, мне полюбить тебя снова! Снова ли?»
Мура смотрела на Виктора, который, посчитав вопрос решенным, опять взял журнал. И не могла понять, почему вышла за него замуж. Черт возьми, у нее не сохранилось даже воспоминаний о том, как она была влюблена. Только о грубых руках и теле, таком тяжелом, что во время совокупления Муре всегда казалось, будто на нее упал труп.
– Не хочешь, сиди, а я пойду, – сказала она.
Виктор пожал плечами:
– Твоя воля.
